Кирилл сидел на кровати, приподнятой на 45 градусов, и ел с ложки прозрачный бульон, который ему подавала новая сестра из допущенных. «Я сам могу», — сказал он. «Вам нельзя тянуться».
«Я не тянусь, я беру». Сестра вышла с подносом, и Марина вошла с ней, разминувшись, в дверях, на две секунды, ровно настолько, насколько может стоять в дверях человек, который несёт мимо стопку белья. «Здравствуйте», — сказала она.
Кирилл посмотрел на неё и отвернулся к окну. «Вам сюда нельзя». «Знаю».
«Вас в список не внесли, — сказал он. — Я слышал, как папа спрашивал, почему, и профессор объяснил». «Что он объяснил?» Кирилл молчал.
«Он сказал, что есть сестра, которая написала бумагу, будто она меня оперировала, — мальчик говорил, глядя в окно. — Что она хороший человек, но у неё несчастье в жизни, и она поэтому иногда путает, что было и чего не было, и что папа очень добрый и хочет ей квартиру купить, а надо просто её пожалеть и не пускать». Он повернул голову.
«Это вы?» «Я». «Вы правда так написали?» «Правда». Кирилл смотрел на неё, и в его глазах не было ни насмешки, ни жалости.
Было хуже. Он смотрел на неё, как на взрослого, который вдруг оказался не тем, кем притворялся. «Зачем?» — сказал он.
«Потому что так и было», — сказала Марина. «Меня оперировал профессор Черненко», — повторил Кирилл медленно, будто объяснял непонятливой.
«Его вызвали на вертолёте. Он оперирует людей по телевизору. Он мне книжку подписал».
«Да». «А вы медсестра?» «Да». «Тогда зачем?» Голос у него сорвался.
«Вам квартиру дадут. Вам и так дадут. Папа сказал “дадим”, значит, дадут. Зачем вам ещё говорить, что вы врач?» Он дёрнулся, и лицо перекосило, и он схватился за грудь и замер, сжав губы. Марина шагнула к нему и остановилась. «Дышите верхом, — сказала она, — мелко».
«Неглубоко». «Уйдите». «Мелко, Кирилл».
«Уйдите». Он дышал, зажмурившись, и она стояла в трёх шагах и считала про себя. Как считала в прошлый раз.
И не подходила ближе. «Отпустило?» — спросила она, когда он открыл глаза. Он кивнул, не глядя.
Марина вышла и в коридоре прислонилась к стене. И стояла так, пока мимо не прошла санитарка с ведром. И не спросила, не плохо ли ей.
Олег Мельник нашёл её в тот же день, ближе к вечеру, у окна на лестничной площадке между вторым и первым. Он шёл сверху, тяжело, держась за перила, и остановился, увидев её. «Вы?» — сказал он.
«Я». «Я вас искал». Он спустился на её ступеньку.
Вблизи было видно, что он не спал несколько суток. Кожа под глазами была почти прозрачная. «Вы с ним сидели, пока он был без сознания?» «Мне сказали: три ночи».
«Две». «Две». Он кивнул, как кивал, ставя галочку.
«У меня вопрос. Он вас сегодня выгнал?» Марина не ответила сразу. «Он расстроен», — сказала она.
Это бывает на четвёртые сутки. Когда проходит первый страх, начинается злость, и она идёт на того, кто ближе. «Он мне вчера сказал, что вы хорошая, сегодня говорит, что вы врунья».
«И то и другое пройдёт». Мельник смотрел на неё несколько секунд. «Я вам квартиру дам», — сказал он.
«Однокомнатную, в новом доме, там сдача в декабре. Оформим на вас, мне это ничего не стоит, а вы три ночи сидели». «Спасибо, мне не нужно».
«Как не нужно?» «Так». «Все берут», — сказал Мельник. Он сказал это без всякого высокомерия, просто как человек, сообщающий факт из области, которую хорошо знает.
«Я двадцать лет даю людям то, что им нужно, и все берут. Врачи берут, депутаты берут, священник взял». «Я не беру».
«Почему?» Марина посмотрела в окно, за которым в темноте светился один из корпусов, отремонтированный на его деньги. «Потому что я не за это сидела», — сказала она. Мельник молчал долго, потом полез во внутренний карман, достал сложенный листок, посмотрел на него и убрал обратно.
«Как вас зовут?» — спросил он. «Марина Сергеевна». «А по фамилии?» Снизу с первого этажа хлопнула дверь, и голос заведующего отделением позвал.
«Олег Степанович, Олег Степанович, мы вас потеряли, консультант приехал». Мельник поднял руку «сейчас» и обернулся к ней, но она уже спускалась по лестнице, и он смотрел ей вслед сверху и почему-то не окликнул…
