Назар, человек лесной, такого терпеть не мог. Пройти мимо и сделать вид, что не заметил, у него не получалось. Раньше, будь он при должности, быстро бы навел порядок: поговорил бы с начальством лагеря, поставил бы всех на место, заставил бы отвечать за каждую брошенную бутылку. Теперь полномочий у него не было. Оставалось только молча доставать из кармана пакет и собирать чужую грязь.
В тот августовский вечер воздух уже пах осенью. Солнце опускалось за верхушки деревьев, и от земли поднималась прохлада, влажная, колкая, будто лес заранее предупреждал: лето кончается. Ночами в такие дни становилось совсем холодно. Назар шел после смены усталый, с тяжелыми ногами, но, увидев за лагерным забором знакомую кучу мусора, остановился.
Он долго смотрел на разбросанные фантики и бутылки, сдерживая злость. Потом достал из кармана сложенный пакет. Такие пакеты он носил с собой постоянно — уже привык, что без них мимо лагеря пройти невозможно. Сначала собрал крупное, потом заметил, что деревенские собаки, видимо, днем растащили сладкие обертки по кустам. Пришлось отойти от дороги, потом ещё дальше, потом обогнуть заросли.
Мусор словно нарочно прятался всё глубже. Назар нагнулся за очередной блестящей бумажкой, поднял голову и понял, что ушел в чащу заметно дальше, чем собирался. Сумерки густели. Стволы потемнели, тропа почти растворилась между травой и корнями. И тут он услышал тихий плач.
Сначала ему показалось, что это скрипит какая-то птица или жалобно посвистывает ветер в сухой ветке. Но звук повторился — с всхлипом, с детским надрывом. Назар замер, прислушался и пошел на голос.
На поваленном деревце сидели две маленькие девочки. Они прижимались друг к другу так крепко, будто каждая боялась, что вторая исчезнет. На них были легкие сарафанчики на тонких лямках, совсем не по вечерней прохладе. Ни кофточек, ни чулок, ни теплой одежды. Ноги грязные, руки ледяные, лица мокрые от слез. Назар присмотрелся и даже растерялся: девочки были близняшками, похожими до такой степени, что казались отражениями друг друга.
Он сразу решил, что они из лагеря. Наверное, убежали за ягодами, заблудились, а воспитатели до сих пор не заметили. Эта мысль обожгла его злостью. Как можно было потерять детей в лесу? Да ещё таких маленьких. Он снял с плеч плащ, укрыл девочек и присел рядом, стараясь говорить мягко, чтобы не испугать.
— Потерялись, маленькие?
Обе кивнули одновременно, почти одинаковым движением.
— Меня Назаром зовут. Бояться меня не надо. Я здесь каждый куст знаю, раньше лесником работал. Дом мой недалеко, за старой мельницей. Пойдете со мной? Отогреетесь, чай попьете, а потом разберемся, откуда вы.
Девочки переглянулись, утёрли кулачками щеки и снова кивнули. Они слезли с поваленного ствола, взялись за руки и пошли за ним, мелко переставляя босые в сандалиях ноги. Назар вел их осторожно, выбирая ровную дорогу. Ему казалось, что стоит отвернуться — и эти крошечные фигурки снова растворятся в сумраке.
Они вышли на проселочную дорогу, обошли старую мельницу, темневшую неподалеку, и вскоре добрались до дома Назара. Дом стоял на самом краю деревни, будто тоже сторожил лес. В окнах было темно, только в комнате, где лежала Мирослава, тускло горела лампа.
Назар усадил девочек за стол, налил горячего чаю, поставил хлеб, варенье, всё, что нашлось под рукой. Они держали кружки обеими ладошками и пили маленькими глотками, всё ещё вздрагивая после пережитого.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Дарина и Марьяна, — ответили они хором.
Кто из них Дарина, а кто Марьяна, Назар так и не понял. Одинаковые лица, одинаковые голоса, одинаковые настороженные глаза. Он решил, что потом разберётся….
