Татьяна кивнула и занялась манжетой. Пуговица на левом рукаве расстегнулась ещё в приёмной, когда она снимала пальто. Застегнув её, Татьяна поправила подставку с ручками: та наискосок заехала на бумаги и мешала. Андрей наблюдал за этими движениями.
— Давно у тебя появилось онемение?
— Полгода. По утрам сперва пальцы. Решила, что отлежала во сне. Потом до локтя стало доходить. А на планёрке однажды не смогла разобрать отчёт: смотрю на цифры, и две строки сливаются. К вечеру говорю, будто язык устал, слова заплетаются. Серёжа всё записывал, к неврологу со мной ходил. Назначили капельницы по расписанию, витамины, что-то для сосудов.
На вопрос, помогало ли лечение, она ответить не смогла. Резкого ухудшения не было, всё происходило постепенно. Андрей сел и провёл ладонями по лицу.
— Снимки пришли из вашей лучевой диагностики, от Виктора Николаевича. Думал, окажется что-нибудь привычное: шея, мигрень, давление. Обычно такие, как ты, с пустяком приходят, а требуют найти страшную болезнь. У тебя всё наоборот.
Вернувшись на стул, Татьяна увидела за окном разгрузку белья. Санитарка подпирала дверь ногой, водитель складывал тюки прямо на асфальт. Даже с четвёртого этажа было заметно, что он мокрый. Двор жил по своему расписанию, и ей тоже предстояло разобраться с расписанием — только теперь совсем иначе.
— Мне всё-таки нужен срок поточнее. Четыре центра работают, по пятому идёт согласование. За оборудование ещё кредит. Двести сорок сотрудников, Андрей. И за каждым из них семья. Нельзя просто оставить всё, как есть, и надеяться, что как-нибудь обойдётся. Если остаются месяцы, мне надо успеть перестроить дела, передать их так, чтобы люди потом не оказались на улице. Для этого и спрашиваю, сколько у меня времени.
Андрей долго смотрел на неё.
— О себе бы тебе сейчас спросить.
— Обо мне после.
— Никакого «после» уже не будет, Таня. В этом и дело.
Она услышала его совершенно ясно, с тем же спокойствием, с каким на совещаниях принимала сведения о загрузке кабинетов. Спросила, какой именно протокол предлагает Андрей. Попросила изложить всё на бумаге: ей нужен был отдельный лист, который можно забрать с собой, а не запись в электронной карте. Андрей написал крупными, разборчивыми буквами — вопреки привычному представлению о врачебном почерке.
— Сходи за вторым мнением, — сказал он, протягивая лист. — Не из-за моих сомнений. Из-за твоих будущих: начнёшь мучиться, вдруг что-то упустили. Поезжай в институт, к незнакомым врачам. Здесь все тебя знают. Из жалости могут и неправду сказать.
— Ты ведь говоришь правду.
— Говорю. Но знакомы мы тридцать лет, и пока я вешал эти снимки, руки дрожали. Хотя я врач и считал, что жалость у меня ещё на втором курсе мединститута вместе с гландами удалили.
Сложенный вчетверо лист поместился во внутреннем кармане пиджака. Татьяна забрала сумку, но, прежде чем выйти, обернулась.
— Пусть это останется между нами. Особенно Коваленко ничего не говори. И остальным из администрации тоже.
— За кого ты меня принимаешь? — Андрей помолчал. — А Сергею скажешь?
В его голосе проступило участие, которого она сейчас не выдерживала.
— Скажу…
