Я тогда неделю лежал и не хотел ничего, вообще ничего. И, если совсем честно, три дня всерьез думал, что зря согласился, что лучше было бы поступить по-моему. И на четвертый день ко мне в комнату вошел Максим с ноутбуком, сел на край кровати и сказал: «Пап, у нас проблема с расписанием одного из дальних маршрутов, я не понимаю, что делать».
Я сказал: «Макс, отстань». Он сказал: «Не отстану. Я правда не понимаю. Смотри». И развернул экран. И я минут сорок объяснял ему, лежа, шепотом, почему нельзя ставить два рейса подряд в 7 и в 7.20, и почему бабки поедут именно на 7.20. И что дело не в цифрах, а в том, что поликлиника открывается в 8, и очередь начинают занимать без четверти восемь.
Он записывал. Он задавал вопросы. Он ушел через час, и я лежал, и первый раз за неделю чувствовал себя человеком.
А через две недели, уже в мае, он мне признался, что никакой проблемы с тем маршрутом не было. Он ее выдумал. Он сидел ночью и специально придумывал задачу, которую может решить только я, чтобы у меня утром была причина открыть глаза.
27 лет. Я в его возрасте умел только вкалывать и отдавать. А он в свои 27 понял то, до чего я дошел в 61.
Если человеку не давать быть нужным, он ложится лицом к стене и перестает бороться. Ремиссия. Мне сказали про нее 22 мая, и я в тот день ничего не почувствовал, потому что уже разучился радоваться сразу, а почувствовал через неделю на даче, когда полол грядку и вдруг понял, что могу нагнуться.
Сейчас октябрь, прошел год. Я под наблюдением, езжу на контроль раз в три месяца, и никто мне ничего не гарантирует. Но я работаю, вешу нормально, и вчера сам загнал машину на яму.
Максим никуда не уехал. Он работает здесь. И он все-таки сделал мне ту логистику, и она работает лучше моей, и я ему это сказал вслух.
И он полдня ходил как ненормальный…
