Про полгода химии подробно рассказывать не буду, это одинаково у всех. Скажу только про то, чему она меня научила. После второго цикла у меня выпали волосы, и Оля в тот же вечер побрилась наголо, не спросив.
Вышла из ванной и сказала: «Ну что, красавчик?» Я хотел сказать, что не надо было. Не сказал.
Вот весь мой прогресс за пятьдесят лет. Промолчал вместо не надо. После третьего я перестал сам выходить из ванной, ровно как обещал Шевченко.
И меня оттуда выводил мой сын. Двадцать семь лет, тысячи километров севера, брошенный контракт и неустойка, которую он выплатил сам и не сказал мне, сколько. Он подставлял мне плечо, а я на него опирался.
Тяжелее всего были не тошнота и не слабость. Самым тяжёлым в первые разы было позволить ему это. Я держался за раковину, чтобы он не подходил.
Он подходил и говорил: «Пап, ну можешь ты один раз в жизни просто взять и опереться?» В январе, когда я лежал и мог только смотреть в потолок, ко мне пришел Богдан. Он привез плов.
Он поставил кастрюлю и сел рядом на стул, и мы сорок минут молчали, потому что я не мог говорить. А потом он сказал: «Николай Павлович, вы меня взяли, когда мне отказали в четырёх местах, потому что имя не то. Шестеро детей. Вы не помните, а я помню каждый день». Я не помню. Честно.
Я не помнил этого случая вообще. Оказалось, я тридцать лет раздавал вещи, которых сам не замечал, а у людей они лежали и копились. И все это вернулось ко мне кастрюлей плова.
В феврале, когда мне стало полегче между циклами, я попросил Богдана отвезти меня в ту деревню. Он не спросил, зачем. Дорога туда восемнадцать километров, из них шесть по грунтовке, и я эту грунтовку тридцать лет требовал отсыпать и не добился.
Мы приехали днем. Раиса Григорьевна открыла дверь, увидела меня и заплакала. А я стоял на ее крыльце в шапке, под которой ничего не было.
Она усадила меня, поставила чай и достала те же чашки в горошек, что были у моей матери. Мы просидели часа два. Она рассказала, как двадцать восемь лет ездит моим автобусом.
Как в две тысячи четвертом ее увезли с приступом, и водитель Юра Коваленко довез ее до города за сорок минут вместо часа и получил от меня выговор с занесением за нарушение графика. И сказала: «А вы ему потом премию выписали, он мне сам говорил». Я не помнил и этого.
Вся моя жизнь сложилась из поступков, которые я забывал через неделю, а люди носили их по двадцать лет. Потом она спросила: «Вас лечат-то хорошо?» Я сказал: «Хорошо». Она сказала: «Ну и правильно, что согласились».
Она добавила: «А то ведь как: человек не хочет никого затруднять, а потом его хоронят, и полдеревни едет, и все затрудняются разом, только уже бестолку…»
