На пятый день Соломия впервые поела. Утром Остап остановился у придорожной заправки, взял кофе и четыре горячих пирожка с капустой и яйцом. Два положил перед ней, не задавая вопросов.
Она долго разглядывала промасленную бумагу. Потом осторожно взяла пирожок, словно вспоминала назначение еды, откусила и медленно прожевала. На её лице появилось сосредоточенное изумление.
— Вкусно, — сказала Соломия.
Остап усмехнулся.
— Ты никогда пирожков не пробовала?
— Пробовала. Очень давно.
Первый она доела неторопливо, ко второму приступила уже без церемоний и в конце машинально облизала пальцы. Такой простой жест неожиданно сжал Остапу грудь. В нём не было ничего загадочного — только жизнь, которой Соломия будто заново училась.
Они выехали на длинный прямой перегон. Пятый день означал, что большая часть пути осталась позади. Остап чувствовал это не по указателям и не по одометру. Внутри словно перевернулись часы, и теперь время потекло быстрее.
До седьмого дня оставалось совсем немного. Потом должна была появиться обещанная награда, а Соломии, вероятно, предстояло уйти — исчезнуть так же внезапно, как она появилась. Возможно, однажды утром он просто откроет глаза и увидит рядом пустое кресло.
Остап поймал себя на том, что не хочет этого.
Мысль была нелогичной. Соломия не была ни женой, ни обычной попутчицей, ни даже человеком. Но за несколько суток она вошла в ритм его дороги: в утренний кофе, в паузы между передачами, в молчание ночных стоянок. Правая половина кабины обрела присутствие. Представить, что она снова станет пустой, оказалось болезненнее, чем он ожидал.
Днём за окнами тянулась степь. Соломия ни о чём не расспрашивала, однако признания поднимались из Остапа одно за другим. Будто дверь, годами запертая изнутри, наконец поддалась, и за ней оказалось слишком много невысказанного.
Он говорил об отце, водившем тяжёлые грузовики ещё в молодости Остапа. О дальних рейсах, неделях ожидания и детской привычке стоять у калитки, прислушиваясь к знакомому рокоту мотора. Если звук появлялся за несколько кварталов, это означало: отец вернулся.
Позже Остап сам сел за руль и не сразу заметил, что повторяет ту же жизнь. Дорога отнимает не грубо и не сразу. Она действует хитрее — заменяет. Дом становится кабиной, семья — случайными знакомыми на стоянках, корни — колёсами. Человек постоянно движется и поэтому долго не понимает, что на самом деле остаётся на месте.
— Только пейзаж меняется, — сказал Остап.
Соломия слушала всем существом. Не готовила ответ, не перебивала, не кивала для приличия. Её внимание было полным, и от этого говорить становилось легче.
— Олеся была хорошей, — продолжил он. — Терпеливой. Мы прожили десять лет, а если сложить все дни, когда я действительно был дома, выйдет, может, три года. Она ждала, стирала мои вещи, готовила к приезду. А я входил и не знал, о чём с ней разговаривать. Привык к дороге: она молчит и ничего не требует. Олеся отвечала, задавала вопросы, хотела быть рядом. Я не понимал, что делать с этой близостью.
Он помолчал, следя за ровной разметкой.
— Она ушла весной. Без скандала. Оставила записку на кухне. Я вернулся через три дня, прочитал её и знаешь, что почувствовал?
— Что?
— Облегчение. Вот такой я человек. Облегчение, потому что больше не требовалось притворяться, будто у меня есть дом, куда я стремлюсь. Остались только я и трасса. Честно, без посредников.
Он горько улыбнулся.
— Через год облегчение закончилось. Началась пустота. Заходишь в квартиру, на подоконнике пыль, холодильник гудит, шторы висят те же. И думаешь: это всё? Стены, тишина и следующий рейс?
Соломия долго молчала.
— Ты не пустой, Остап, — наконец сказала она. — Напротив, в тебе слишком много жизни. Тёплой, густой. Ты просто не знаешь, кому её отдать, и возишь с собой, как тяжёлый груз.
Он хотел пошутить, но не смог. В её глазах было узнавание, словно его одиночество имело тот же вкус, что и её собственное.
— Сколько тебе лет? — спросил Остап.
Она отвела взгляд к боковому стеклу.
— Достаточно, чтобы из памяти стёрлось ощущение, когда рядом с кем-то хочется задержаться, а не исчезнуть.
Её ладонь лежала на подлокотнике совсем близко. Остап не касался её, но чувствовал тепло. Живое, человеческое тепло, которого ещё несколько дней назад в ней не было…
👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
