Дома Галина Степановна занималась огурцами. На кухне стояли банки, из комнаты доносился сериал. Был первый час дня. Марина положила на стол две заверенные копии и осталась стоять рядом, пока свекровь вытирала руки о фартук.
— Что принесла?
— Запись о доме и акт комиссии.
Галина Степановна прочла начало, задержалась на строчке, потом дочитала остальное. Марина следила за ее лицом, ожидая хоть какого-нибудь объяснения. Свекровь положила бумаги и снова взялась за банку.
— Дальше что?
— Два года дом не считается жилым. Вы об этом знали?
— Ничего я не знала.
— Вашему брату направляли предписание. Ольга Андреевна сама отправляла письмо.
— Ольге Андреевне побольше бы молчать.
Свекровь с усилием перевернула закрытую банку. Движение получилось резким, но голос снова звучал уверенно.
— Мало ли у них чего написано. Стены стоят, участок есть. Все эти записи меня не касаются.
— На этот участок ушли средства для жилья моих детей. Восемьсот тридцать три тысячи.
Галина Степановна обернулась.
— Твоих, вот именно! А мой сын восемь лет по чужим углам скитается и на вахтах надрывается. Тебе за ребенка просто так дали такую сумму. Ты хоть раз работала по-настоящему? Сидишь дома, нитки перекладываешь.
Марина слушала и понимала, что наконец слышит не рассуждения о крыше и земле. Для свекрови ее труд ничего не стоил. Деньги, которыми можно было обеспечить жилье внукам, выглядели незаслуженной наградой невестке, тогда как сын, по ее убеждению, получал от жизни слишком мало.
— Мне их не за роды подарили. Ими оплачивают жилье детям.
— Тебе жилье и досталось. С двадцатью сотками.
— Под снос.
— Значит, надо было смотреть перед покупкой. Ты у нас образованная, городская. Разберешься.
Слова сопровождались улыбкой. Марина помолчала, чтобы не ответить криком, и спросила:
— Где сейчас деньги?
— У Виктора. Его собственность продавали.
— Он вам часть отдал?
На миг Галина Степановна замерла. Марина заметила эту остановку, но ни ответа, ни признания не услышала. Вместо этого свекровь заговорила о другом:
— Ты понимаешь, что несешь? Живешь у меня, я и тебя кормлю, и дочь твою. А теперь, выходит, я у тебя воровка?
— Я спросила, делился ли с вами Виктор.
— Выйди из кухни.
Марина забрала листы. Вечером она четыре раза набирала Павла, прежде чем тот ответил. Рассказала про книгу, акт и предписание спокойно, в том порядке, в каком излагала сложную работу заказчикам. Не перебивала собственную речь упреками, не заставляла мужа угадывать, что случилось. Теперь у нее были документы, и она надеялась, что хоть их он выслушает.
Он выслушал. И спросил:
— Чего ты от меня хочешь добиться?
— То есть?
— Позвонить матери и устроить скандал? Дядю посадить? Это мои родные, Марина.
— А у наших детей деньги отняли.
— Никто ничего не отнимал. Бумаги неправильно сделали, согласен. Переделаем. Я приеду в августе, достроим, что надо.
— Достраивать нечего. Только сносить.
— Снесем, новый поставим.
— За какие деньги?
Павел закричал так, что Марина отвела телефон от уха. Он напомнил, что работает в сорокаградусную жару, в каске, пока она изводит его звонками. Мать, сказал он, ни разу ни в чем его не упрекнула. От жены же одни требования. На этом разговор закончился.
У поленницы было тихо, из дома слышался телевизор. Марина держала телефон обеими руками и пыталась принять то, чему раньше все время находила оправдание. Павел не собирался вставать рядом с ней. Ему было легче верить матери: так не приходилось ни с кем спорить, никого разочаровывать, ничего решать сейчас. Жене же полагалось потерпеть еще немного.
Если дождаться августа, он приедет, сядет на кухне с матерью, выпьет чаю. Потом попросит Марину не раздувать ссору. Она слишком хорошо знала эти разговоры, чтобы надеяться, будто одни только даты в бумагах заставят мужа поступить иначе. Ждать его стало еще одним способом ничего не делать.
За занавеской Марина нашла квитанцию и написала на обороте, что нужно сделать. Получить свой договор. Выяснить, где находится Виктор. Найти юриста. Посмотрела на три пункта и добавила четвертый: уйти из этого дома. Он был последним в списке, но теперь без него не представлялись возможными и остальные.
Утром она напомнила свекрови про экземпляр договора.
— Вы говорили, что убрали отдельно. Отдайте, пожалуйста.
Галина Степановна стояла у плиты и даже не повернулась.
— Нет его.
— Как это — нет?
— Бумаги разбирала, не нашла. Может, вместе с ненужным выбросила.
Марина некоторое время смотрела ей в спину.
— Тогда возьму через реестр. Там документы сохраняются.
Свекровь едва заметно напряглась. О том, что ее папка не единственное место, где лежит договор, она, похоже, не подумала.
На одиннадцатый день пропала бабушкина корона. Вечером похолодало, от оврага тянуло сыростью. Марина достала чемодан, чтобы найти Соне теплую кофту. Под свитерами рука не встретила привычного твердого свертка. Холщового мешка не оказалось.
Она выложила вещи на пол. Полотенце, колготки, пяльцы, коробка с нитками. Встряхнула каждую вещь, потом перебрала все снова, хотя спрятаться в тонкой кофте большой головной убор не мог. Заглянула под диван, проверила шкаф, сени, веранду. Чем дольше искала, тем страшнее становилось возвращаться к раскрытому чемодану.
Свекровь пила чай из блюдца. Марина остановилась в кухонной двери.
— Где бабушкин головной убор?
— Какой?
— В мешке. В моем чемодане. Утром он еще лежал там.
— А я откуда знаю? В твоих вещах не копаюсь. Сама куда-нибудь переложила.
Марина старалась говорить медленно. Стоило поторопиться, и вместо слов вырвался бы крик.
— Ему больше ста лет. Сорок восемь серебряных монет. Это единственное, что осталось мне от бабушки. Если взяли, верните.
— Я ясно сказала: не знаю!
Галина Степановна отхлебнула чай и добавила:
— Может, сама и продала. Деньги тебе нужны, ты ведь все сидишь, подсчитываешь.
Марина замолчала. О том, что по ночам проверяет остаток на карте и считает расходы, она не рассказывала никому. Даже Тане не жаловалась на каждую потраченную сумму. Откуда свекровь могла знать? Из телефона, из сумки, из того, что ей не полагалось смотреть? Для Марины эта реплика стала новым поводом подозревать вторжение в свои вещи. Доказательства, кто взял корону, у нее по-прежнему не было.
— Вы заглядывали в мою сумку, — сказала она.
Блюдце опустилось на стол.
— С меня хватит. Две недели живешь на готовом, ребенок накормлен, сама накормлена. И за это я еще должна слушать обвинения? Завтра чтобы вас здесь не было.
— Куда мне с дочерью?
— К себе. Одиннадцатый дом, забыла? Свое жилье имеешь…
