Церемония пошла своим чередом, и представительница службы регистрации торжественным голосом произнесла традиционные слова о создании новой семьи, о верности и любви до конца жизни. Виктория слышала эти слова, будто сквозь толщу воды. Они долетали до неё приглушённо, искажённо, пока сама она стояла рядом с Максимом, ощущая исходящий от него запах тревожного нервного пота, пробивающийся сквозь дорогой парфюм. Когда представительница службы регистрации спросила, согласна ли Виктория Андреевна взять в законные супруги Максима Романовича, в зале повисла та особая звенящая тишина, которая всегда предшествует торжественному да.
Виктория почувствовала, как десятки глаз устремились на неё, как отец за спиной затаил дыхание, как мать поднесла глазам платочек, готовясь прослезиться от умиления. И в этой звенящей тишине она вдруг с пронзительной ясностью поняла: она не может произнести это слово, не убедившись. Не потому, что разлюбила, не потому, что испугалась глупых слов уличной гадалки, а потому, что где-то в глубине души уже поселилось знание, тяжёлое и неотвратимое, как приговор. Знание, что вся её будущая жизнь, всё её счастье строится на зыбучем песке лжи, границ которой она пока не видела, но уже чувствовала кожей.
«Да», — произнесла она всё же, потому что отступать было поздно, потому что глаза всех присутствующих смотрели на неё с ожиданием, и потому что где-то в глубине сознания ещё теплилась призрачная надежда, что она ошибается, что гадалка действительно оказалась сумасшедшей попрошайкой, а в чемодане лежат обычные строительные инструменты или спортивная форма для тренажёрного зала. Максим выдохнул с явным облегчением, когда прозвучало это слово, и Виктория заметила эту реакцию, отметила её где-то на периферии сознания, добавив ещё один тревожный штрих к общей картине, которая складывалась в её голове помимо воли, вопреки отчаянному желанию видеть только хорошее. Когда представительница службы регистрации объявила их мужем и женой, зал взорвался аплодисментами.
Полетели лепестки роз. Кто-то из гостей громко закричал: «Горько!», требуя поцелуя молодожёнов. Максим обнял её, поцеловал, и в этом поцелуе Виктория почувствовала странную поспешность, будто он хотел поскорее покончить с формальной частью и перейти к банкету, где можно будет расслабиться и забыть о тревогах этого утра.
После церемонии начались традиционные фотографии на ступенях дворца, выпускание белых голубей, осыпание молодожёнов рисом и конфетти. Виктория улыбалась в объектив, позировала так, как учил её фотограф. Но каждая клеточка её тела была напряжена, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Именно во время фотосессии, когда Максима отвлекли его друзья, желающие сфотографироваться отдельно с молодожёном, Ирина незаметно подошла к Виктории и прошептала на ухо: «Водитель отошёл покурить за угол — сейчас или никогда».
Виктория почувствовала, как земля уходит из-под ног от волнения. Она быстро огляделась. Максим стоял в окружении друзей метрах в двадцати. Мать Виктории что-то оживлённо обсуждала с матерью жениха.
Отец давал интервью местному фотографу, который снимал материал для городской свадебной хроники. Момент был подходящий, возможно, единственный за весь этот суматошный день. «Прикрой меня», — прошептала она Ирине и, стараясь двигаться как можно естественнее, направилась к машине, стоявшей чуть в стороне от основной группы гостей. Каждый шаг давался ей с трудом.
Платье путалось в ногах. Фата колыхалась от лёгкого ветерка, а сердце билось так неистово, что она боялась, как бы стук его не услышали окружающие. Подойдя к машине, она с ужасом обнаружила, что дверь багажника заперта, а ключей у неё, разумеется, не было. Отчаяние захлестнуло её горячей волной.
Неужели все эти мучительные сомнения, весь этот кошмарный день так и останутся без ответа? И она никогда не узнает правды, будет жить дальше с этим гложущим чувством неопределённости, разъедающим душу изнутри, как ржавчина разъедает металл. Но тут её взгляд упал на заднее сиденье машины, где сквозь тонированное стекло смутно виднелись очертания какого-то предмета. Приглядевшись внимательнее, прикрывая глаза от солнца ладонью, она поняла: это была небольшая женская сумочка, лежавшая на полу возле заднего сиденья, явно оставленная там в торопях и вовсе не принадлежавшая ни одной из присутствующих на свадьбе женщин, которых Виктория знала в лицо.
Дверь машины, к счастью, оказалась не заперта. Видимо, водитель, отходя покурить, забыл про эту мелочь, полагая, что охраняемая территория дворца бракосочетаний исключает любые неприятности. Виктория, оглянувшись ещё раз через плечо и убедившись, что Максим по-прежнему занят разговором с друзьями, а Ирина демонстративно загораживает обзор, беседуя с кем-то из гостей, потянула на себя дверцу и наклонилась внутрь салона. Сумочка оказалась дешёвой, потёртой, явно не той вещью, которую могла бы носить состоятельная невеста или её подруга.
Коричневая искусственная кожа, обтрёпанные швы, ручка, замотанная синей изолентой в месте, где кожа треснула. Руки Виктории дрожали так сильно, что она едва сумела расстегнуть неудобную застёжку. Внутри обнаружился женский паспорт. Она раскрыла его трясущимися пальцами.
И с фотографии на неё взглянула молодая женщина лет двадцати пяти, темноволосая, с усталыми, но по-своему красивыми чертами лица. «Дарья Владимировна Коваленко», — гласила запись. Место жительства — небольшая деревня в двух часах езды от города. Рядом с паспортом лежала мятая квитанция из местной клиники…
