— Как же ты увидела? Как ты узнала? — прошептала Марина. Тамара усмехнулась, не хитро, а грустно и мудро.
— А глаза открытыми надо держать, красавица. Вот и вся ворожба. Я в райцентре сидела, торговала. Смотрю: сидят твой муж да двое городских, и папку он держит синюю. Я ее еще весною у твоих ворот приметила, когда ты мне воды выносила. Думаю, чего эта хозяйская папка с документами в чужих руках гуляет.
Тамара ненадолго умолкла, вспоминая, а потом продолжила: — А потом гляжу: билеты покупают. Два билета. И баба при нем чужая. Ну я и сложила. Тут карты не нужны. Тут глаза нужны да сердце.
Она потянулась через калитку, коснулась Марининой руки сухими теплыми пальцами и сказала:
— Люди про кочевницу думают: колдунья, ведьма. А я не колдунья. Я просто вижу то, мимо чего вы, зрячие, проходите, словно слепые. Вся моя сила в этом.
Марина взяла ее руку в свои.
И заплакала. Впервые за весь этот страшный день заплакала по-настоящему. Тихо, отпуская.
— Зайди в дом, — сказала Марина, — переночуй. Чаю выпьем. И детям твоим я сыра дам, и хлеба, и молока. Не как подаяние — как своим.
Тамара долго смотрела на нее и покачала головой.
— Не сегодня, на стоянке ждут. Но я к тебе еще приду, красавица. Ты доброе семя, из тебя доброе дерево выйдет. Расти дочку. И бабку свою помни. Она за тобой с того света приглядывает, я чую.
Она запахнула шаль и шагнула в темноту.
— Прощай. И спасибо тебе, что человека во мне увидела. Это дороже всякого золота.
И ушла, растворилась в лунной ночи, как и не было. Марина еще долго стояла у калитки, глядя ей вслед. И на душе у нее, среди всей боли, впервые за долгое время было светло…
