Марина проводила её. Уже на пороге Лариса повернулась:
— Следователь объяснила: если всё это признают мошенничеством, деньги, переведённые мне, взыщут с Дениса, не с меня. Но я ей сказала, что отдам вам сама всё, что сохранилось. Осталось немного. Есть коляска, дорогая, новая, ни разу ею не пользовались. Артёму она не подошла, он в ней орёт. Я бы вам привезла. Разрешите?
Марина уже собиралась отказаться, но вспомнила синюю коляску Надежды: ручка потёрта, переднее колесо расшаталось.
— Привозите.
Через три дня Лариса приехала на такси с коляской и упаковкой подгузников. Позвонила снизу, оставила всё у подъезда и уехала, не поднявшись. Марина задерживать её не стала. Старую синюю коляску она отмыла и вернула Надежде — может, пригодится ещё кому-нибудь.
В ноябре Марина достала дедовы кисти, к которым не прикасалась полгода. Лиде исполнилось три месяца; теперь она спала ночью по пять часов без перерыва. За работу Марину усадило не вдохновение — расчёты. Пособие расходилось на квартиру, электричество, подгузники и простейшую еду. Между тем сапоги прохудились ещё прошлой зимой, дочке требовался комбинезон впору, не на вырост. Заглядывая в холодильник, Марина прикидывала, до какого числа дотянет на его содержимом, а не выбирала, что приготовить.
Выйти на полную смену с грудным ребёнком было невозможно; на фабрике Марина числилась в отпуске по уходу за дочерью. Оставались частные заказы: дед полжизни кормился портретами с фотографий, свадебными медальонами, образками к крестинам, памятными брошами. Спрос на финифть был всегда. Марина выбрала снимки прежних работ и разместила их в социальной сети с короткой подписью: «Портреты по вашим фотографиям на эмали. Сосновская эмаль, ручная работа».
Неделю спустя откликнулась женщина из Озёрска. До золотой свадьбы её родителей оставался месяц; к этому дню она просила сделать медальон по старой чёрно-белой фотографии. Но обжигать работу Марине было негде. Дедову муфельную печь продали ещё при нём, когда болезнь заставила его оставить ремесло. Без обжига финифть оставалась всего лишь краской на меди.
Пришлось звонить Евгению Фёдоровичу, мастеру фабричного живописного цеха. Ему перевалило за 70, а на пенсию он так и не собрался. Когда-то он учился у Степана Матвеевича. Раздумывая или волнуясь, мастер неизменно высвистывал через щербинку между передними зубами мелодию из старого фильма.
— Внучка Савчука! — отозвался он. — Приходи в субботу, цех пустой, печь в твоём распоряжении. За свет рассчитаемся по счётчику. Материалы приноси свои, а можешь здесь взять, без наценки.
Заказчица перевела аванс, и на эти деньги Марина купила на фабрике всё для медальона: медную заготовку, эмали, тонкую сканную оправу. После покупки от аванса ничего не осталось. К работе дома она приступала по ночам, когда Лида засыпала. Над пластинкой светила дедова настольная лампа, на лбу была его лупа. Особенно трудно давались лица стариков: фотография выцвела, черты на ней расплывались. Через увеличительное стекло Марина подолгу вглядывалась в снимок, пытаясь разобрать то, что предстояло перенести на эмаль. Женское лицо приходилось переписывать. Она наносила краску, снова сверялась с фотографией, стирала и начинала заново.
Каждому слою предстоял свой обжиг, поэтому уже в первую субботу Марина повезла расписанную пластинку на фабрику. Евгений Фёдорович отправился в соседнюю комнату пить чай; у печи она осталась одна. Пластинку нужно было поставить на подставку и задвинуть в муфель. Сделав это, Марина засекла время. Когда пришла пора вынимать работу, она достала подставку и увидела, что произошло с портретом.
У неё похолодели руки. На щеке и лбу женщины выступили мелкие пузырьки, как сыпь: при обжиге эмаль вскипела. В одном месте слой дал трещину и отстал от основы, оставив открытой медь. Портрет был испорчен безнадёжно. Марина стояла над подставкой и не уходила, пока пластинка остывала. Она пыталась понять, где ошиблась, но, сколько ни смотрела на работу, ответа не находила.
Вернувшийся мастер взглянул на пластинку, и свист оборвался.
— Слой слишком толстый. И просохнуть не дала. Ночью работала?
— Ночью.
— Вот и замылился глаз, отяжелела рука. Твой дед в молодости такую же работу сжёг. После этого полгода по ночам за кисть не брался.
Он покрутил испорченную вещь в пальцах.
— Медь ещё, может, очистим. А оправу повело, скань только выбрасывать.
Весь аванс оказался потрачен на то, что теперь предстояло выбросить. Домой Марина ехала автобусом; испорченная пластинка лежала у неё в сумке. Для второй попытки опять требовались медная заготовка, сканная оправа и эмали. Она считала, во что обойдётся новая работа, хотя покупать материалы было не на что. Заказчица между тем ждала медальон. Можно было написать ей, признать, что выполнить заказ не получится, и отказаться. Только тогда пришлось бы возвращать аванс, а денег на возврат у Марины тоже не было…
