— Вы Соломия? — спросил Максим.
— Соломия, — подтвердила она без лишних слов и отступила, позволяя ему объяснить причину приезда. За её спиной горела одна тусклая лампа, на крюках у двери висели пучки сушёных растений, а запахи переплетались так плотно, что Максим перестал различать их по отдельности. Он сбивчиво перечислял симптомы, рассказывал о фельдшере и Богдане, возвращался к одному и тому же, но старуха ни разу его не перебила.
Когда он умолк, Соломия выдержала короткую паузу, повернулась к лавке и взяла старую брезентовую сумку, раздутую от содержимого. На неловкий вопрос о плате она посмотрела с терпеливой снисходительностью и ответила, что деньги можно обсуждать потом — сначала нужно увидеть больного. Через минуту они уже сидели в машине.
По дороге Соломия молчала, держа сумку на коленях и глядя прямо перед собой. Максим неожиданно для себя стал объезжать каждую яму и плавнее входить в повороты, словно вёз не крепкую невозмутимую женщину, а нечто хрупкое. Лариса встретила их на крыльце, и при виде знахарки её напряжённые плечи едва заметно опустились.
В спальне Соломия остановилась у порога и долго рассматривала Андрея. За последние часы он будто уменьшился под одеялом, занимая всё меньше места, дыхание стало почти неслышным, а лицо оставалось землисто-серым и неподвижным. Старуха достала из сумки простую белую свечу, попросила спички и поставила зажжённый огонёк у изголовья.
Пламя выпрямилось и замерло, хотя дверь оставалась открытой. Соломия села возле кровати и смотрела не столько на огонь, сколько сквозь него, словно пыталась разглядеть за тонким светом причину, ускользнувшую от приборов и врачебного опыта. Лариса держала мужа за руку, Максим стоял у косяка, а Богдан молча наблюдал чуть позади него.
Максиму хотелось спросить, чего именно ждёт старуха и почему обычная свеча должна сообщить больше, чем осмотр опытного врача. Однако неподвижность Соломии постепенно передалась всем присутствующим: даже скептическая реплика показалась бы здесь грубым шумом. Богдан следил за дыханием Андрея, Лариса — за его лицом, а Максим почему-то смотрел на фитиль, стараясь заметить в ровном огне перемену, смысл которой ещё не понимал.
Прошло несколько долгих минут. За окном перекликнулись ночные птицы, фитиль негромко потрескивал, и никто в комнате не решался пошевелиться. Наконец Соломия повернула голову и сказала так буднично, будто называла давно известный диагноз: «Он стрелял в белую волчицу».
Максим не сразу понял смысл услышанного. Он возразил, что отец всю жизнь охранял лесных животных, ловил браконьеров и не мог поднять оружие на зверя. Но недоговорённая фраза оборвалась, когда он увидел мать: Лариса опустила глаза к своим пальцам, лежавшим поверх руки мужа, и медленно села.
Соломия не торопила её. Под этим спокойным взглядом Лариса заговорила ровным, почти бесцветным голосом, будто признание давно было приготовлено и оставалось только решиться произнести его. Несколько недель назад врачи обнаружили у неё серьёзную болезнь по женской части, требовавшую операции, а лечение должно было обойтись не меньше чем в четверть миллиона.
Таких сбережений у супругов не было. Вскоре к Андрею пришёл состоятельный предприниматель Виктор Руденко, который слышал о редкой белой волчице в здешнем лесу. Охотники встречали её издалека, однако приблизиться не могли, и Руденко пообещал леснику триста тысяч за шкуру.
Лариса пыталась остановить мужа. Она напоминала, что он посвятил жизнь защите леса, что собственные принципы нельзя отложить на время, даже если очень нужны деньги, и что после такого поступка трудно будет снова уважать себя. «Наверное, я говорила недостаточно убедительно», — закончила она, проводя пальцем по краю одеяла.
Для Максима происходившее складывалось в мучительно чужую картину. Болезнь матери, огромная сумма, предложение Руденко и отец с ружьём — обо всём этом он не знал, хотя жил всего в сорока минутах езды. Особенно больно было понять, что родители сознательно решили обойтись без его помощи.
— Почему ты мне не сказала? — спросил он. — Я нашёл бы деньги. Мы с Оксаной придумали бы что-нибудь вместе.
Лариса объяснила, что у сына своя семья, расходы и только недавно налаженная жизнь. Она с Андреем всегда справлялась сама и не привыкла перекладывать тяжесть на других. Максим сел рядом, и они несколько минут молчали плечом к плечу; по щеке матери медленно скользнула слеза, которую она не стала вытирать.
Когда он снова спросил о волчице, Соломия ответила, что зверь ранен, но жив. Андрей, по её словам, не был ни проклят, ни болен в привычном смысле: он совершил поступок, несовместимый с тем, кем считал себя всю жизнь, и тело оказалось честнее разума. Если волчица выживет, возможность вернуться останется и у него; пока она дышит, у Андрея ещё есть время.
Максим не мог принять это как медицинский факт, но впервые увидел в словах старухи внутреннюю логику. Отец не просто нарушил правило службы — он разрушил собственное представление о себе, воспользовавшись доверием зверя, которого годами защищал. Возможно, организм и правда отказывался жить с противоречием, которое Андрей не решался назвать, а спасение волчицы становилось единственным действием, способным вернуть поступку хоть какую-то завершённость…
