Руденко вошёл, бросил короткий взгляд по сторонам и расположился в чужом доме с непринуждённостью проверяющего. С деловой улыбкой он сообщил, что рад видеть Андрея на ногах и слышал о его недавней болезни. Лесник ответил сдержанным приветствием и не предложил гостю пройти к столу.
Предприниматель сразу перешёл к цели визита. До него дошёл слух, что раненая белая волчица жива, находится в сарае и привела трёх таких же редких детёнышей. Руденко готов был отказаться от прежнего заказа на шкуру и предложить за всех четверых целый миллион — при условии, что получит их живыми.
Он говорил без угроз и не пытался скрыть расчёт. В его представлении сделка даже выглядела выгодной для всех: звери останутся живы, семья получит лечение, а редкая покупка перейдёт тому, кто способен заплатить. Именно эта спокойная логика раньше едва не сломила Андрея, потому что позволяла не произносить вслух главное — волчицу и её детёнышей снова предлагалось превратить в имущество.
— Это большие деньги, Андрей Степанович, — убеждал он. — Операцию жены оплатишь полностью, закроешь остальные расходы, ещё и останется. Такой возможности второй раз не будет.
На кухне стояла полная тишина. Максим замер возле дверного косяка, Лариса не двигалась за столом, а Руденко терпеливо ждал, сохраняя рабочую улыбку человека, который привык считать цену главным аргументом. Андрей внимательно рассматривал гостя, как рассматривал бы незнакомый след в лесу, определяя, насколько давно тот оставлен и куда ведёт.
Он не стал отвечать на предложение. Вместо этого повернулся, широко распахнул входную дверь и тихо попросил Руденко уйти. Улыбка на лице предпринимателя исчезла.
— Ты понимаешь, от какой суммы отказываешься? — переспросил он.
— Понимаю. Выйди, Виктор, — повторил Андрей тем же ровным голосом. — Пожалуйста.
Руденко ещё несколько секунд смотрел на него, потом пожал плечами, будто сделал всё возможное и больше ни за что не отвечает. Он вышел, сел за руль, и чёрная машина мягко покатилась по улице, поднимая пыль. Андрей оставался на пороге, пока внедорожник не исчез за поворотом, затем закрыл дверь, вернулся на кухню и молча взял ложку; Лариса так же молча придвинула к нему тарелку.
Никто не похвалил Андрея за отказ. После всего случившегося правильный выбор не требовал награды и не превращал прежнюю ошибку в добрый поступок. Но Максим заметил, что отец держит ложку твёрдой рукой, а Лариса впервые слушает разговор о деньгах без паники; в этой спокойной тишине семья возвращала себе то, что едва не потеряла вместе с доверием.
Прошло несколько недель. Волчица уверенно вставала на все четыре лапы, повреждение затягивалось, а новая шерсть понемногу закрывала след от пули. Соломия по-прежнему приходила к ней, хотя теперь перевязки требовались всё реже и занимали гораздо меньше времени.
Однажды поздним вечером, когда в доме погасли окна, знахарка пересекла мокрый от росы двор и вошла в сарай. Над деревней густо стояли звёзды, а внутри постройки слышались ровное дыхание матери и сонное сопение трёх тёплых комков в сене. Соломия не сразу включила фонарь: сначала постояла в темноте, прислушиваясь к знакомым звукам.
Волчица открыла глаза при появлении света, спокойно посмотрела на женщину и снова опустила голову. Соломия размотала последнюю повязку. Под отросшей шерстью виднелась чистая розовая кожа без воспаления; зверь лишь повёл ухом, когда пальцы осторожно проверили край зажившей раны.
— Всё, красавица, — сказала старуха. — Ты здорова.
Она медленно погладила волчицу между ушами, и та не уклонилась. Один волчонок поднял сонную голову, посмотрел круглыми глазами и снова ткнулся носом в бок матери. Соломия выключила фонарь, взяла сумку и направилась к выходу.
Её ладонь легла на холодный заржавленный засов. Знахарка потянула его, почти закрыла дверь, но остановилась, оставила щель шириной в несколько пальцев и закрепила засов лишь наполовину. В сарай мог войти ночной воздух, тонкая полоса лунного света — и всё живое, что само решит воспользоваться открытым путём…
