Жёны братьев мужа со смехом продали Татьяне ветхий дом, но первая же топка привела к находке в старой печи

Под лампой изразцы поворачивались один за другим. Клавдия Романовна подносила их боком к свету, изучала трещинки глазури, угловой скол, оттенок глины на изломе. Потом через лупу рассматривала обратную сторону. Татьяна сидела у печи на табуретке, боясь даже шевельнуться.

— Кораблик — XVIII век. Вероятнее всего, работа определённой мастерской: у неё особая манера писать паруса. Синие изразцы позднее, начало XIX века. Эти могли здесь сделать, а могли привезти. Но вот такой лев с человеческим лицом — редкость. Мне попадался лишь в одном музее, и тот расколот на три части.

Взяв опись, Клавдия Романовна замолчала. Палец в белой перчатке двигался по строкам, иногда возвращался назад. Дойдя до записи о корабле, она сняла очки и потёрла глаза.

— Сосновое озеро… Дом с колоннами. Мне знаком этот дом. Там теперь один фундамент, крапивой зарос. А его печь — вот она, передо мной на столе.

— Значит, это ценное?

Реставратор повернулась к Татьяне всем корпусом.

— Старых изразцов сохранилось немало. А вот с такой биографией — единицы. Чтобы было известно, из какого дома сняли, с какой печи, когда и как. Это провенанс. Ваш мастер сделал то, чего никто не делал: сберёг и сами вещи, и сведения о них.

Она взяла латунное клеймо и повертела в руках.

— Ещё и своё клеймо оставил, чтобы было ясно, чья работа. Умный человек был.

— А денег за такое сколько дают? — спросила Татьяна и тут же испугалась того, что произнесла.

Клавдия Романовна не сразу ответила. Свернув опись, она накрыла её ладонью.

— Хороший усадебный изразец, если он так сохранился, коллекционер купит тысяч за сорок. Редкий — дороже, иной раз гораздо. У вас тридцать девять, и происхождение каждого записано. Меньше полутора миллионов тут быть не может. Я бы скорее о двух говорила.

Табуретка вдруг показалась Татьяне тесной; она пересела на лавку. Перед ней лежали изразцы, а виделись четыре монеты, поставленные одна на другую возле разлитого чая. «Дешевле буханки», — сказала тогда Светлана.

— Значит, дороже дома… — прошептала Татьяна. — И покоса с коровой тоже.

— Гораздо, — кивнула Клавдия Романовна. — Послушайте меня: я этим занимаюсь тридцать лет. О находке скоро заговорят. К вам поедут на дорогих машинах, будут выкладывать наличные. Только не вздумайте отдавать с рук. Решите продавать — обращайтесь в музей или на аукцион, оформляйте документы. Иначе обманут.

— Продавать я ничего не собираюсь.

— Ничего? — Брови реставратора поднялись.

Вместо ответа Татьяна встала и подала ей письмо, вынутое из-под подушки. Читать Клавдия Романовна осталась у окна. Потом долго глядела на озеро, прежде чем сложить листы и передать обратно.

— Из этих изразцов должна получиться печь. Чтобы грела чужих людей…

— Он так распорядился.

— За такое меня музейщики со свету сживут, — вдруг улыбнулась Клавдия Романовна. — А ведь прав ваш печник. Под стеклом изразец мёртвый. Его делали для тепла. Возьмёте меня помогать? Печей я не кладу, зато сажать изразцы умею, получше многих.

— Возьму.

— Тогда начнём с фотографий и описания. Пройду всё по номерам, подготовлю документ, поставим музейную печать. Появится кто-нибудь с обвинением, будто вы чужое присвоили или краденое держите, — предъявите бумагу.

До темноты на белой простыне сменялись изразцы: каждый Клавдия Романовна снимала с лица и с оборота, обмеряла линейкой, заносила размеры в блокнот. Татьяна приносила чай с брусникой и, сколько знала, рассказывала о Григории. Уезжала гостья уже в девятом часу вечера. Пообещала, что вернётся, стоит только позвать.

Всего два дня находка оставалась тайной. Елена Дубровская, возвращаясь от колодца, заметила серую машину с приезжими номерами. Её сестра, убиравшая районный музей, слышала телефонный разговор Полины о кладе в печке. Во вторник к вечеру новость обсуждал уже весь магазин.

На следующий вечер раздались два знакомых удара в дверь — так стучали хозяева. Татьяна глубоко вздохнула и открыла. Впереди стояла Светлана, одетая будто для поездки в район: лучшее пальто, меховой воротник. За ней держалась Надежда. Андрей остался на нижней ступеньке, опустив взгляд.

— Таня, впустишь? Поговорить надо.