Жёны братьев мужа со смехом продали Татьяне ветхий дом, но первая же топка привела к находке в старой печи

— До нас слух дошёл: разбогатела ты. Даже музей из другого города приезжает.

— Приезжает.

— И что же у тебя нашлось?

— Наследство Григория Петровича.

Светлана положила руки на сумочку. Слова она выговаривала медленно, словно повторяла заученный урок.

— Именно. Нашего деда, не твоего. Стало быть, это нам принадлежит. Дом мы продали, крышу со стенами. Про спрятанное в печи никто не знал, его тебе не продавали.

— Света, печь стоит в моей избе.

Из ящика стола Татьяна вынула купчую и положила перед гостьей. Светлана смотреть не стала.

— Подумаешь, бумажка. Цена — четыре! Смешно называть это сделкой. В суде такое сразу отменят. Я уже записалась в районном центре к юристу.

— Что ж, сходи. Смеялась тогда ты. И цену сама назвала, никто тебя не заставлял.

— Свет, может, лучше миром? — Надежда потянула её за рукав и обратилась к Татьяне: — Мы ведь не чужие. Уступи нам хоть два изразца, деда помнить будем. Неужели жалко?

— Для памяти вы уже самовар забрали.

Надежда только разомкнула губы и снова сжала их. У Светланы от шеи вверх поползли красные пятна.

— Вот как ты теперь разговариваешь! В нашем доме двадцать девять лет прожила, на нашем хлебе…

Андрей поднял голову. Впервые с похорон он заговорил. Голоса не повысил, но Светлана оборвала фразу.

— Света, довольно.

— Андрюша, что с тобой?

— Сказал: довольно. Продали сами. Сами над ней хохотали, при мне всё было, я помню. И хлеб наш она не ела. Мы её хлеб ели все двадцать девять лет. Мать благодаря ей последние годы хоть пожила по-человечески.

Слышно стало, как осыпается в печи прогоревшее полено. Светлана разглядывала мужа, словно перед ней оказался незнакомый человек. Потом поднялась, поправила пальто и направилась к выходу без прощания. Надежда поспешила следом.

У порога Андрей задержался. Теребя шапку, он смотрел мимо Татьяны, на печь.

— Если дрова выйдут, дай знать.

— Ты, значит, их тогда привёз?

Не ответив, Андрей вышел в темноту.

К юристу Светлана всё же добралась. Новость принесла Мария: её двоюродная сестра мыла полы именно в той конторе. Выслушав посетительницу и просмотрев копию купчей, юрист развёл руками.

— Подписывали взрослые люди, при нотариусе. Продавцы сами определили цену. Сделка законная. Обращаться в суд здесь не с чем.

— Светка оттуда зелёная вышла, — рассказывала Мария, выдавая Татьяне сдачу. — В автобусе до самой деревни слова не сказала. Ты теперь держись, Таня. Она тебя в покое не оставит.

Но больше Светлана не появлялась. Если встречала Татьяну возле магазина, отворачивалась и уходила на другую сторону.

Через неделю у калитки застрял большой чёрный джип — колёса увязли в грязи по самые диски. Вышедший из него мужчина лет пятидесяти с тоской поглядывал на свои дорогие ботинки. Светлое пальто, шляпа; постучал он трижды, учтиво, а когда Татьяна отворила, обнажил голову.

— Татьяна? Извините, что не позвонил заранее. Я коллекционер из большого города. Услышал, у вас кое-что любопытное есть.

— От кого услышали?

— Люди добрые подсказали, — улыбнулся он. — Разрешите посмотреть? Обещаю, только взгляну.

Она впустила его и раскрыла холстину. Посетитель надолго замолчал. Так смотрела Надежда на новую шубу. К изразцам он не прикасался, лишь склонялся над ними всё ниже.

Наконец из внутреннего кармана появился блокнот. Мужчина написал что-то, вырвал листок и сложил вдвое. По клеёнке к Татьяне скользнула бумага — когда-то точно так же Светлана придвигала синюю папку.

— Получите наличными, прямо сегодня. Всё привёз с собой, автомобиль ждёт.

Татьяна раскрыла листок, и на миг в глазах потемнело. Собирай она бруснику ежедневно, без единого выходного, и трёх жизней не хватило бы на такую сумму. От цифры её взгляд перешёл к изразцам, затем к письму на краю стола. Бумажку она сложила и вернула по столу обратно.

— Не продам.

— Татьяна, возможно, вы не поняли размер предложения. Вам до конца жизни хватит: купить квартиру в городе, лечиться, позволить себе что захотите.

— Всё я поняла.

— Почему же отказываетесь?

— Не ради витрины Григорий Петрович их прятал. Он сорок лет берёг изразцы для печки.