Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

Семнадцать лет Андрей не знал, что случилось с его шестилетней дочерью. А потом глубокой зимней ночью на пустой трассе перед его машиной появилась беглая заключённая — замёрзшая, избитая, разыскиваемая полицией. Но самое страшное было не это. Под одеждой она прятала серебряный медальон, тот самый, который Андрей когда-то подарил своей маленькой Кире. На обороте всё ещё были выгравированы слова: «Кира. Папа всегда рядом».

Откуда эта вещь оказалась у женщины, только что сбежавшей из автозака? Перед смертью одна заключённая велела ей найти Андрея и передать всего одну фразу: «Ему семнадцать лет врут». А уже утром Андрей услышал по радио, что саму Оксану ищут не только за побег. Её обвиняли в убийстве именно той женщины, которая рассказала правду о Кире. Но вскоре Оксана произнесла одну деталь о пропавшей девочке, которую не мог знать никто посторонний.

И тогда Андрей понял самое страшное: «Если эта женщина не врёт, значит, все семнадцать лет рядом с ним находился человек, который знал, что произошло с его дочерью».

Автозак лёг на бок с таким скрежетом, будто кто-то рвал железо голыми руками. Оксану швырнуло о решётку клетки, потом о потолок, который вдруг стал стеной. Во рту сразу стало солоно. Где-то впереди коротко закричал водитель и замолчал. Мотор ещё работал, был на холостых, и в этом вое она услышала другой звук. Кто-то рядом дышал часто и мелко, со всхлипом.

Дверь клетки сорвало с петли. Она висела на одном креплении и покачивалась. Оксана выбралась наружу. Под коленями хрустело стекло. В свете единственной уцелевшей фары, бившей в снег, она увидела конвоира. Молодой сержант, почти мальчишка, сидел, привалившись к борту, и зажимал рукой бедро. Между пальцами толчками шла тёмная кровь. Другой рукой он держал пистолет, направленный ей в грудь.

— Стоять, — сказал он. Голос сорвался. — Стоять, я сказал!

— Стою, — ответила Оксана.

— Руку убери. Стрелять буду.

— Будешь? Минут через пять ты уже ничего не будешь. У тебя артерия.

— Руку убери, говорю.

Он не убрал. Тогда она просто села рядом с ним на колени в снег, прямо под дуло, расстегнула на нём ремень, выдернула из шлёвок и перетянула бедро выше раны. Перетянула так, что он закричал. Кровь перестала толкаться сквозь пальцы. Пистолет дрогнул и опустился.

Оксана нашарила у него в нагрудном кармане ручку и написала ему на тыльной стороне ладони время, как её когда-то учили на станции Скорой: четыре сорок. Время жгута. Потом сняла с его плеча рацию, вложила ему в руку и сама нажала кнопку.

— Говори. Авария, трасса, раненый, говори, не молчи.

— А ты? — прошептал он.

— А я к тому времени буду уже далеко. В четыре сорок жгут ослабить, скажешь врачам? Запомнил? В четыре сорок.

Он смотрел на неё так, будто видел что-то невозможное. Рация зашипела чужим голосом. Оксана поднялась, отряхнула колени и пошла прочь от фары прямо в чёрный лес, без дороги, будто точно знала, куда идти. Она и знала.

Через два часа она стояла на крыльце пустого дома на краю Кленовца. В деревне не горело ни одного окна. Где-то далеко лаяла собака. Руки у Оксаны уже не чувствовали холода, и это было плохо. Это она тоже знала.

Третья доска от двери. Тамара говорила. Третья. С сучком. Она всегда шаталась. Доска примёрзла намертво. Оксана била по ней пяткой, пока та не треснула. Потом поддела пальцами и вывернула. В чёрной щели, в пустоте под крыльцом, лежал свёрток — жестяная коробка из-под чая, замотанная в полиэтиленовый пакет и перетянутая бечёвкой.

Оксана не стала его разворачивать. Она прижала свёрток к груди под телогрейку, туда, где раньше была нашивка с номером. Нашивку она оторвала ещё в лесу, потом вышла на трассу. У поворота в свете луны блестел покосившийся указатель: «Прибрежье — семь километров». Туда она и пошла.