Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

Телефон зазвонил, когда он проехал поворот на Кленовец.

— Ты опять туда ездил? — сказал Ткач. Не спросил, а сказал. Голос у него был мягкий, ночной, как у врача, который звонит узнать о больном.

— Паша, третий час.

— Я знаю, который час. Я и не ложился. Андрюша, ты правда хочешь в понедельник подать?

Андрей смотрел на дорогу. Фары выхватывали из темноты снежные обочины. Чёрные ели стояли с обеих сторон.

— Хочу.

— Не спеши подписывать. — Ткач помолчал. — Пока не подписал, она жива хотя бы на бумаге.

— Семнадцать лет, Паша, семнадцать лет она жива на бумаге.

— Андрюша…

Он сбросил звонок и в ту же секунду увидел её. Фигура вышла из снега прямо под фары. Она не бежала и не махала руками, просто шла посреди дороги, будто не видела машину. Андрей ударил по тормозу. Машину повело. На мгновение, на одно долгое мгновение, он почувствовал то, что столько лет видел во сне: скольжение, потерю руля, беззвучную белую пустоту.

Машина встала поперёк полосы. Женщина стояла в метре от бампера, потом медленно опустилась на колени. Андрей вышел. Мороз ударил в лицо. На ней была серая телогрейка. На плече торчали нитки на месте споротой нашивки. Он видел такие телогрейки по телевизору в репортажах из колоний. Голова не покрыта, короткие тёмные волосы в инее. И руки. Руки были белые, неживые, как у манекена.

Он достал телефон.

— Не надо, — сказала женщина. Не попросила, просто сказала ровно: — Не надо полиции, я до утра и уйду.

— Ты откуда?

Она подняла на него глаза. Лицо было худое, скуластое, с запёкшейся кровью в углу губ. Смотрела она прямо, без мольбы. Так смотрят люди, которые давно решили ни о чём не просить.

— Вы же видите, откуда.

Андрей посмотрел на телефон, потом на дорогу, по которой только что приехал, туда, где в семи километрах за его спиной лежал лёд у Крутого Брода. Семнадцать лет назад на этой самой дороге его жена не доехала до него всего одиннадцать километров. Была такая же ночь, такой же мороз.

— В машину, — сказал он.

Раиса Степановна открыла ворота сама. Она всегда ждала его в эту ночь и всегда делала вид, что просто не спится. Увидела, кто выходит с пассажирского сиденья, и шагнула назад.

— Андрей Петрович, это же… она же оттуда.

— Вижу, Рая.

— Господи, в дом вы её, в дом.

Женщина в телогрейке стояла посреди двора и смотрела на дом. Не на Раису Степановну и не на Андрея, а на тёмные окна второго этажа. Смотрела долго и внимательно, как смотрит на дом, про который много слышали. Это Андрею не понравилось.

— Не в дом, — сказал он, повернулся к женщине и произнёс каждое слово отдельно, холодно, чтобы не было никаких недоразумений: — Переночуешь в сарае и уйдёшь.

Она кивнула, будто ничего другого и не ждала. Сараем в доме называли старую мастерскую за гаражом. Когда-то там жил сторож, потом сторожа не стало, а печка и железная койка остались.

Раиса Степановна, поджав губы, растопила печь, бросила на койку старое одеяло и принесла кружку чая. Щербатую эмалированную кружку, в которой обычно разводила удобрение для рассады. Уходя, она громко сказала Андрею так, чтобы было слышно за дверью:

— Я серебро из столовой уберу на всякий случай.

— Уберите, — ответил он.

Женщина в сарае ничего не сказала, только подвинула щербатую кружку ближе к себе и обхватила её белыми пальцами.

— Руки в тёплую воду не суй, — бросил Андрей с порога. — Сначала в прохладную.

— Я знаю, — сказала она. — Я фельдшер.

Он хотел что-то ответить и не ответил. Закрыл дверь.

В эту ночь Андрей никогда не спал. Он делал то же, что каждый год. Поднимался на второй этаж, садился на пол в коридоре спиной к стене, напротив белой двери с наклейкой-ласточкой на уровне детского роста, и сидел. В комнату он не заходил с той зимы. Раиса Степановна раз в месяц вытирала там пыль. Он знал это и никогда об этом не спрашивал.