Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

В кармане завибрировал телефон — приложение камер наблюдения. Андрей машинально открыл его. Движение не фиксировалось, но на картинке с камер над гаражом в щелях сарая горел свет. Не ровный свет печки, а жёлтый, дрожащий, как от лампы, которую держит в руке. Она не спала. Она что-то делала.

Он спустился, накинул куртку и вышел во двор. Снег хрустел так громко, что пришлось ступать по следам от шин. У стены сарая была щель между досками, широкая, в палец. Андрей наклонился.

Женщина сидела на койке, поставив керосиновую лампу на табурет. На коленях у неё лежала раскрытая жестяная коробка из-под чая. Она достала оттуда что-то маленькое, завёрнутое в носовой платок, и развернула. На её ладони блеснуло серебро. Птица, ласточка с раскрытыми крыльями на тонкой цепочке.

Андрей не помнил, как открыл дверь. Помнил только, что дверь ударилась о стену, лампа качнулась, а он уже держал женщину за запястье. Сжимал так, что она сморщилась от боли, но не закричала и не вырвалась.

Он разжал её пальцы и взял медальон, перевернул. На обороте мелкими буквами, которые он сам выбирал у ювелира на Липовой, было выгравировано: «Кира, папа всегда рядом».

— Где ты это взяла? — сказал он. Голос был чужой, низкий. — Где ты это взяла?

Женщина потёрла запястье, посмотрела ему в глаза.

— Я знаю, кому он принадлежал.

— Где ты это взяла?

— Вашей дочери. Кире.

Он отступил на шаг, будто она его ударила, потом шагнул обратно.

— С неё сняли, — сказал он.

— Да, с мёртвой.

— Вы её… Кто ты такая? Кто вас послал? Вы её убили?

— Нет.

— Ты врёшь.

— Я не вру, — тихо сказала она. — Вы можете сейчас позвонить в полицию, и меня увезут. Тогда вы ничего не узнаете. Или можете сесть и послушать. Мне всё равно, что вы выберете. Мне уже давно всё равно.

Андрей сел не на койку, а на пол у двери, как сидел наверху у детской. Медальон сжимал в кулаке так, что крылья ласточки врезались в ладони.

— Меня зовут Оксана, — сказала она. — Оксана Лисовская. Шесть лет я сидела в колонии, работала в медчасти санитаркой. Я по профессии фельдшер. Таких туда берут. Два месяца назад к нам положили женщину, Тамару Бондарь. Раньше работала в опеке, сидела за взятку. У неё был рак, последняя стадия, её уже никуда не возили. Я за ней ходила. Ночью, когда ей было совсем плохо, она держала меня за руку и говорила.

— Что говорила?

— В основном бред, как всё в конце. Но за три дня до смерти она сказала очень ясно. Она сказала: «Под крыльцом моего дома в Кленовце третья доска, там ласточка. Найди Гончара».

Оксана помолчала.

— Найди Гончара. Ему семнадцать лет врут.

Слова повисли в холодном сарае. Печь потрескивала. Андрей смотрел на женщину и не мог понять, что чувствует.

— Кто врёт? — спросил он наконец.

— Она не сказала. Она потом почти не говорила. Только однажды, уже перед самым концом, посмотрела на меня и сказала: «Ты здесь не случайно». Я спросила, что это значит. Она не ответила. Умерла под утро.

— И ты сбежала, чтобы принести мне побрякушку?

— Я не сбегала. Меня везли по новому делу. Автозак перевернулся на трассе. Я ушла.

— Как удобно.

— Нет, — сказала Оксана. — Совсем неудобно.

Андрей смотрел на неё и вдруг понял то, что должен был понять ещё на дороге.

— Ты шла ко мне? — медленно сказал он. — Ты не просто шла куда глаза глядят, ты шла к моему дому.

— Да.

— И ты знала, кто я, когда я остановился?

— Я видела вашу фотографию. Тамара хранила вырезку из газеты.

— Почему ты не сказала сразу?

Оксана наконец отвела глаза, первый раз за весь разговор.

— Потому что вам семнадцать лет врут, — сказала она. — Кто-то из тех, кто рядом с вами. Я не знала, вы это или нет, и сейчас не знаю.

Андрей встал, подошёл к ней вплотную и наклонился.

— Сколько тебе лет?