Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

— Тридцать пять, — сказала Оксана.

Она поняла, почему он спрашивает. Это было видно по её лицу.

— Нет, я не она. Вашей дочери сейчас было бы двадцать три.

Было бы. Она сказала: «Было бы».

Андрей развернулся и вышел, закрыл дверь снаружи на навесной замок, повесил ключ на гвоздь под стрехой, постоял на морозе, потом отошёл к гаражу и набрал номер.

Ткач ответил после первого гудка.

— Паша… — Андрей понял, что не знает, как это сказать. — Паша, ко мне попала женщина, беглая из колонии. У неё был Кирин медальон, ласточка, та самая.

В трубке стало очень тихо, так тихо, что Андрей решил, будто связь оборвалась.

— Паша…

— Я здесь. — Голос Ткача стал другим, собранным, деловым. — Она говорила ещё кому-нибудь про медальон? Кому-нибудь, кроме тебя?

— Не знаю. Говорит, получила его от умирающей в колонии, некой Тамары Бондарь.

Снова пауза, короче.

— Андрюша, послушай меня внимательно: ничего не делай, не отпускай её и не звони в полицию, пока я на неё не посмотрю. Это может быть что угодно: мошенники, шантаж или люди, которые знают больше, чем говорят. Я буду к девяти.

— Хорошо.

— И, Андрюша… — Ткач помолчал. — Не надейся раньше времени. Ладно? Я просто не переживу, если ты опять…

— Я понял.

Андрей убрал телефон, посмотрел на медальон в ладони. Той ночью, семнадцать лет назад, Паша не спал до утра. Он обзвонил все больницы области, одну за другой. Андрей тогда не мог даже говорить, а Паша звонил до рассвета. И под утро сказал: «Нигде, Андрюша, её нигде нет».

За деревянной стеной сарая Оксана сидела неподвижно и смотрела на дверь. Слов она не разобрала, но расслышала главное. Он уже кому-то позвонил в первые же десять минут. Она задула лампу.

Утром сарай был пуст. Замок висел на месте, ключ висел на гвозде. Одеяло было сложено на койке аккуратным квадратом. Щербатая кружка стояла вымытая, вверх дном. Под потолком чернел открытый люк на сеновал, а оттуда был лаз наружу, к задней стене. Про этот лаз Андрей забыл лет десять назад. Она нашла его за одну ночь.

На снегу за сараем были следы — ровные и короткие шаги, не бег. Они вели через огород к калитке, а оттуда к трассе. Андрей бросился к машине.

Он нашёл её через три километра, на автобусной остановке у поворота на Прибрежье. Бетонный навес, облупленная лавка, расписание, которое никто не читал. Оксана сидела на лавке, сунув руки в рукава телогрейки, и смотрела на дорогу. Она не вскочила, когда он подъехал, только подняла голову.

Андрей вышел из машины.

— Где медальон? — спросила она раньше, чем он успел открыть рот.

— У меня.

— Хорошо, значит, я своё сделала.

— Ты никуда не поедешь.

— Вы позвонили кому-то, — сказала она спокойно. — Ночью, через десять минут после того, как я вам всё рассказала. Я просила не говорить никому.

— Это мой юрист, человек, которому я доверяю больше, чем себе.

— Тамара тоже, наверное, кому-то доверяла.

Он хотел ответить, и в этот момент на пустой трассе показалась машина с синей полосой на борту — полицейский внедорожник. Он ехал медленно, очень медленно, и Андрей увидел, как водитель повернул голову к остановке.

Оксана тоже увидела. Она не шевельнулась, только очень тихо, не глядя на Андрея, сказала:

— Тамара говорила ещё одну вещь. Я не поняла тогда, зачем она мне это рассказывает. Она сказала, что девочка в больнице не давала гасить свет, кричала всю ночь, пока ей не оставили лампу, только с лампой засыпала.

Андрей смотрел на неё. Стеклянный грибок с оранжевой шляпкой. Кира кричала, пока свет не зажигали снова. Об этом не знал никто. Никто, кроме него и Светланы.

Внедорожник остановился напротив остановки, опустилось стекло. Молодой лейтенант с красными от недосыпа глазами оглядел навес, лавку, женщину в серой телогрейке.

— Доброе утро. Документики можно?

Андрей шагнул вперёд, встав между машиной и лавкой так, чтобы лейтенант видел его, а не её.

— Доброе. Гончар Андрей Петрович. Дом у меня тут, в Прибрежье.