Жёны братьев мужа со смехом продали Татьяне ветхий дом, но первая же топка привела к находке в старой печи

Павел ткнул жену локтем. Та умолкла, но улыбка осталась. Татьяна подошла к кресту и встала на колени прямо в мокрый песок, чтобы положить хлеб. Затем разломила пирог и, как полагалось, дала каждому по куску. Светлана свою долю понюхала и убрала в карман.

Слова теснились у Татьяны в горле. Хотелось здесь, возле Вити, выговорить всё: про хохлатую птицу с ягодами, про парусный корабль, про барские дома у неё под подушкой. Дед оставил в осмеянной ими избе больше, чем они втроём за всю жизнь нажили. Но вспомнились Раиса Степановна, её узловатый палец: «Никому не говори, пока не узнаешь. Особенно Светке». Татьяна стиснула губы и принялась поправлять цветы.

— Пойдёмте уже, холодно, — поёжилась Светлана. — Таня, поминать с нами будешь? В доме стол накрыт.

В её доме. На той клеёнке с подсолнухами, с её чашками в золотых ободках.

— Я останусь. Ещё немного посижу.

— Тебе виднее.

Они спустились по песчаной дорожке. Некоторое время ещё доносился смех Надежды, затем хлопнули автомобильные дверцы. Остались скрип сосен над головой да далёкие крики последних гусей на озере.

Татьяна села на скамеечку возле соседней ограды. С креста на неё смотрел Витя — молодой, коротко стриженный, серьёзный. Для креста взяли старую паспортную фотографию.

— Витя, слышишь? У меня в печи целые усадьбы нашлись, барские дома. Твой дед их сорок лет хранил. А вы ведь даже на Пасху к нему не заглядывали.

Ветер тронул цветы. Целлофан зашелестел, будто в ответ.

— Что мне теперь с ними делать? Он просит печку сложить, а мне страшно. Может, всё напрасно, ничего они не стоят, только посмешищем стану. А если стоят — тогда как?

До сумерек она оставалась у могилы. Когда ноги замёрзли, поднялась, смахнула песок с колен и поправила возле креста хлеб. Решение пришло на обратном пути, уже перед избой: завтра надо ехать в районный центр и выяснить, что же она хранит под подушкой.

Утром Татьяна отобрала птицу с ягодами и парусный кораблик. Каждый из двух изразцов обернула полотенцем, устроила в сумке между брусничными банками и пошла к повороту на трассу. В полупустом рейсовом автобусе пахло бензином. До самого районного центра сумка лежала у неё на коленях, прижатая обеими руками.

Музей занимал старый купеческий дом на площади. За толстыми стенами было прохладно и тихо, лишь половицы поскрипывали. У входа за столиком сидела девушка лет двадцати пяти, в очках и вязаном свитере.

— За билетом?

— Мне бы совет нужен. Принесла кое-что… Вы не посмотрите, что это такое?

Девушку звали Полина. Она раскрыла одно полотенце, следом другое — и переменилась в лице. Обеими руками подняла кораблик, поднесла к окну. Долго разглядывала его, затаив дыхание.

— Где вы это взяли?

— В печке нашла.

— Что за печка?

— Моя. Старый печник оставил, спрятал в стене.

Полина повернула изразец, коснулась выступа с обратной стороны и негромко охнула.

— Только эти два?

— Всего тридцать девять. Ещё тетрадка есть: про каждый записано, откуда взят.

На полотенце кораблик опустился с такой осторожностью, будто был сделан из тонкого стекла. Полина достала телефон и ушла в соседний зал. До Татьяны долетали обрывки быстрой взволнованной речи:

— Клавдия Романовна, вы сейчас сидите? Нет, лучше сядьте… Говорит, есть опись… Да, каждого. Я тоже сначала не поверила.

Минут через пять Полина вернулась, щёки у неё раскраснелись.

— Татьяна, вы примете у себя реставратора? Она из другого города, занимается изразцами. Лучше специалиста я не знаю. Готова приехать в субботу, если вы согласны.

— Конечно, пущу. Только дорога плохая, машиной к самой избе не подберёшься.

— Доберётся. За такими изразцами она и пешком пойдёт.

В субботу к обеду появилась маленькая серая машина, вся до окон в грязи. Клавдия Романовна Бондарь достала из багажника чемоданчик, лампу с прищепкой и упаковку белых хлопковых перчаток. Ей было за шестьдесят; короткие седые волосы, быстрый цепкий взгляд.

— Показывайте, какими сокровищами обзавелись. Только разрешите сперва руки помыть.

Татьяна расстелила холстину в горнице, на столе возле окна: там свет падал ровнее. Реставратор натянула перчатки, но к разложенным рядам сразу не прикоснулась. Стояла и долго смотрела.

— Боже мой… — произнесла она тихо. — Вы представляете, что вам досталось?