Жёны братьев мужа со смехом продали Татьяне ветхий дом, но первая же топка привела к находке в старой печи

Татьяна подняла глаза на край стола. Там, отдельно от находок, лежал вынутый из печи изразец, ещё с глиняными крошками по краям. Та самая кривая синяя птица: огромный хвост, одна лапа.

— Значит, петух? А я-то тебя за какую-то курицу принимала.

Она тихонько засмеялась сама себе — впервые за полтора месяца. «Работа неизвестного мастера, лучший из всех». И здесь старик не удержался от шутки.

Теперь Татьяна взялась за письмо. Два листа из той же тетради были исписаны с обеих сторон. Большие печатные буквы — так выводят слова люди, которым редко приходится писать.

«Тому, кто затопит. Читаешь это — стало быть, моя печь уже горит. Руку на лежанку положил и почувствовал: петух холоднее остальных. Хорошо. Живые у тебя руки. Савчуки топить не станут, им ни времени, ни нужды. Или продадут избу, или оставят пустой. А затопит тот, кого они выгонят. Их я знаю».

Лист опустился Татьяне на колени. Она поглядела в окно: за стеклом уже синели сумерки. Потом подняла письмо и продолжила.

«После войны по району разбирали барские дома — кирпич требовался на фермы. Изразцы крушили кувалдами, дорогу ими подсыпали: барское, кому оно нужно. Мне тогда было девятнадцать лет. Ночью ходил снимать, что ещё можно. В тетради пометил, откуда каждый взят, чтобы знали: спасал, не воровал. Думал сорок лет, куда их пристроить. Лучше, чем снова печь сложить, ничего не придумал. Основание в горнице готово, чертёж найдёшь в конце альбома. Сложи печь. Ни одного изразца не продавай, какую бы цену ни сулили. Они сто лет согревали незнакомых людей, пускай согревают дальше. А петуха поставь в середину. Ты его узнаешь сама. Григорий Мельник».

Трижды Татьяна перечитала письмо. На третий раз голос задрожал, и дочитывала она уже про себя.

— Узнаешь сама… Что же мне узнать, Григорий Петрович?

Открыв альбом с конца, она увидела небольшую круглую изразцовую печь. Сверху карниз, внизу маленькая дверца. Места под изразцы были размечены номерами от первого до сорокового; сороковой приходился точно на середину, на высоте глаз. Ни года, ни деревни, ни фамилии над чертежом не было. Лишь надпись: «Для того».

Вечером в дверь постучала Раиса Степановна. Увидев заставленный изразцами стол, она застыла у порога, так и держа кастрюлю.

— Батюшки мои! Это что ж такое?

— В печке было, Раиса Степановна. За петухом.

— За каким ещё петухом?

Татьяна показала. Соседка поставила кастрюлю, устроилась на лавке. Долго её узловатые пальцы перебирали изразцы, а сама она молчала.

— Вот куда он по ночам ездил… — проговорила наконец Раиса Степановна. — Ещё молодой был, возьмёт подводу у конюха — и до рассвета нет его. Мы, девчонки, смеялись: небось к бабе в Рябиново повадился. А он, выходит, к барам ездил, — она покачала головой. — Таня, они ведь, наверное, дорогие?

— Не знаю. Я в таких вещах совсем не разбираюсь.

Соседка посмотрела на неё поверх очков.

— Тогда разузнай. Только без шума, слышишь? Никому не говори, пока не узнаешь. Особенно Светке.

Каждому изразцу Татьяна вернула его газету, затем уложила пакеты в холстину. Тетрадь вместе с альбомом спрятала под подушку. За спиной ровно дышала теплом печь; в трубе слышался негромкий гул, как в большой раковине. За ночь Татьяна дважды просыпалась и нащупывала альбом рукой, словно тот мог пропасть.

Через день наступили сороковины. На песчаном холме за деревней, под соснами, где были похоронены все старики Савчуков, родные уже собрались у могилы. Татьяна пришла озёрной тропой пешком. В узелке она несла брусничный пирог, варёные яйца и хлеб для Вити.

На могильном холмике Светлана раскладывала красные и жёлтые искусственные цветы в целлофане. Пальто на ней было новое, зато серый мохеровый шарф с кистями Татьяна узнала сразу. Три зимы назад сама вязала его вечерами под радио.

— А вот и Таня! Живая! — первой обернулась Надежда. — Как тебе избушка, ещё не замёрзла в ней?

— Нет. Теперь печь топлю.

— Топишь? — Светлана оторвалась от цветов. — А дровами где разжилась?

Татьяна не ответила. Чуть поодаль, у соседней оградки, стоял Андрей и изучал сосну, словно высматривал среди ветвей белку.