Я приехала в роддом к сестре, но у ворот незнакомка схватила меня за руку, а затем открылась служебная дверь

Я скинула куртку и прошла в спальню. Наша широкая кровать была не заправлена. Смятые простыни, две подушки рядом. На тумбочке — недочитанная книга Виктора, наполовину пустой стакан с водой. Всё здесь дышало нашей совместной жизнью, которая на поверку оказалась дешёвой грязной декорацией.

Дышать стало тяжело, словно из комнаты внезапно выкачали весь кислород. Нужно было выйти отсюда, сменить обстановку. Я поспешно перешла в гостиную. Здесь всё напоминало о бабушке Раисе. Огромный старинный дубовый буфет, который она берегла как зеницу ока. За стеклянными дверцами мерцал хрустальный сервиз. На стене мерно тикали тяжёлые часы с маятником.

Бабушка любила сидеть в кресле рядом с ними, вязать тёплые носки и рассказывать истории из своей молодости.

— Ирочка, — ласково говорила она мне в последние годы, гладя мои волосы сухой тёплой рукой. — Ты у меня добрая душа, светлая. Береги себя, не давай в обиду.

Если бы бабушка Раиса видела сейчас, во что превратилась моя жизнь, она бы не поверила своим глазам.

Мой взгляд зацепился за журнальный столик. Там лежал планшет Виктора, тонкий, в потёртом тёмном чехле. Он редко брал его на работу, предпочитая использовать дома по вечерам для просмотра спортивных новостей или фильмов. Я никогда не брала его вещи без спроса. Мы доверяли друг другу. Точнее, я доверяла ему.

Я подошла к столику, словно под гипнозом, взяла планшет в руки. Металлический корпус холодил ладони. Я нажала на кнопку разблокировки. Экран вспыхнул. Пароля не было. Виктор никогда не ставил защиту на домашнее устройство, считая это излишним.

Пальцы сами нашли иконку популярного мессенджера. Список чатов открылся мгновенно. Имя Светы находилось в самом верху, закреплённое значком булавки, чтобы всегда оставаться на виду. Я опустилась на диван, чувствуя, как по плечам пробежала нервная дрожь, глубоко вдохнула и открыла переписку.

Я начала листать сообщения вверх: месяц назад, два месяца, полгода, год. Самое старое сообщение, которое не было удалено, датировалось концом мая прошлого года.

— Витенька, я не могу перестать думать о вчерашнем вечере, — писала моя младшая сестра.

— Светик, это чистое безумие, но я тоже. Когда увидимся снова? — отвечал мой муж.

— Ирка в пятницу едет к родителям на дачу помогать с рассадой. Приезжай.

Дальше текста становилось больше. Я читала, и каждое слово вонзалось в меня острым лезвием. Фотографий было много. Виктор и Светлана в обнимку. Светлана, позирующая перед зеркалом в моей спальне, на нашей с Виктором кровати. На ней был надет дорогой шёлковый халат глубокого изумрудного цвета, тот самый, который я купила себе на прошлый день рождения, чтобы порадовать мужа.

Тексты становились всё откровеннее, всё циничнее.

— Не могу дождаться, когда мы будем жить вместе нормально, без пряток, — жаловалась Светлана в октябре.

— Скоро, моё солнце. Потерпи немного. Главное, не палиться раньше времени, — успокаивал её Виктор.

— А как же Ирка? Она же тебе законная жена.

— Разберёмся. Ты же знаешь, она удобная. Посуду моет, деньги в дом приносит, мозг не выносит, но скучная. До зубовного скрежета. Никакого огня.

Я зажмурилась. Удобная, скучная. Вот кем я была для него. Надёжным тылом, удобным креслом, бесплатной домработницей и кошельком. Пока он искал огонь в объятиях моей младшей сестры.

Я продолжила листать. В одном из сообщений Светлана писала:

— Витя, у меня задержка, сделала два теста. Обе полоски яркие.

— Серьёзно? Блин, что делать будем?

— Как что? Рожать буду. Это же наш малыш. Я давно хотела стать мамой.

— Ты уверена? Мы же не сможем это скрывать вечно. Ирка узнает.

— Не узнает. Скажу, что познакомилась с каким-то парнем Артёмом, например. Залетела по глупости, а он сбежал. Она поверит. Она всегда мне верит. Вечно строит из себя мать Терезу.

И ниже — сообщение, написанное, когда Светлана была уже на приличном сроке.

— Животик уже хорошо заметен, но Ирка ничего не подозревает. Прыгает вокруг меня, фрукты покупает, всё идёт строго по плану. Скоро малыш родится, и тогда она точно не выгонит меня на улицу. Сестра с младенцем, брошенная негодяем. Это же стопроцентно пробивает на жалость.