— Кто они? — спросила она уже тише. — Что им от нас нужно? Почему всё это происходит?
Тарас Гнатович прошёлся по кухне. Доски под его сапогами скрипели сухо и протяжно. Он остановился у окна, долго смотрел на лес, затем повернулся так, будто решение далось ему тяжело.
— Сумку свою внимательно смотрела?
Марта непонимающе моргнула.
— Там документы. Деньги. Свидетельство о браке. Ещё какие-то бумаги.
— Внутренний карман проверь.
Она расстегнула скрытую молнию под подкладкой. Пальцы наткнулись на плотный конверт, плоский и жёсткий, прижатый к стенке сумки так, что раньше она его не замечала. На конверте не было адреса. Только её имя — «Марта», написанное торопливым, но разборчивым почерком, с заметным наклоном влево.
Она вскрыла конверт с трудом: пальцы дрожали, бумага цеплялась за ногти. Внутри лежал лист из блокнота, сложенный вчетверо.
«Дочка, — начиналось письмо, и Марта перестала дышать. — Если ты читаешь это, значит, ты успела уйти, а я не зря всё затеял. Не пытайся сейчас искать ответы. Не время. Делай, что говорят люди, которых я отправил к тебе. Они надёжные, каждый из них знает цену слову.
Я понимаю, как тебе страшно. Понимаю, что ты имеешь право злиться: я забрал у тебя ночь, которая должна была быть счастливой, и вместо объяснений велел бежать. Но другого выхода не осталось. Когда всё утихнет, ты узнаешь больше.
Ты крепче, чем сама думаешь. Ты выдержала казённый дом, чужие стены, одиночество, семью, где тебя приняли по бумагам, но не сердцем. Выдержишь и это. Живи, Марта. Что бы ни случилось, живи. Остальное можно поправить, если человек жив. Папа».
Она перечитала эти строки снова. Потом ещё раз. Водила пальцем по буквам, по неровному нажиму, по изгибам, словно могла через бумагу коснуться руки Мирона Павловича. Слёзы падали на лист, и Марта поспешно отодвинула его, испугавшись размазать чернила. Пачки наличных, лежавшие в сумке, вдруг потеряли всякий вес. Самым дорогим стало это письмо — несколько строк, в которых человек впервые в её жизни назвал себя её отцом.
Слово «папа» никогда не было её словом. В детстве оно звучало из чужих уст и относилось к другим детям. В приёмном доме она называла взрослого мужчину по имени-отчеству, вежливо и осторожно, как называют начальника или соседа. А здесь, в час опасности, Мирон Павлович написал его сам. Не вынужденно. Не ради красивого жеста. Просто потому, что так решил.
— Он знал, что его заберут, — произнесла Марта. — Он всё понимал. Мог уйти со мной. Мог спрятаться. Но остался.
— Мирон Павлович, если уж за что берётся, назад не пятится, — отозвался Тарас Гнатович. — Я его тридцать лет знаю. Когда-то он мне помог похоронить мать, денег у меня тогда не было даже на гроб. С тех пор я знаю: такой человек своих не бросает.
Марта аккуратно сложила письмо, разгладила сгибы и спрятала его за пазуху, ближе к телу. Внутри, рядом со страхом, впервые за эти дни появилось что-то другое — горячее, упрямое, маленькое, как уголёк под пеплом. «Живи». Это слово стало опорой, за которую она ухватилась обеими руками…
