Они выбрались через заднюю калитку. Тарас Гнатович остался отвлекать людей у дороги: мелькал с фонарём в окнах, открывал и закрывал двери, создавая видимость, что все по-прежнему внутри. Марта, Богдан и Галина Петровна шли вдоль реки по узкой тропинке. Ночь была безлунной. Слева угадывалась вода, чёрная и тяжёлая; впереди — плечи Богдана, за которыми Марта старалась держаться, не отставая ни на шаг.
В какой-то момент всё сорвалось.
Крик. Топот. Луч фонаря ударил по деревьям, выхватил из темноты стволы, ветки, мокрую траву.
— Беги! — крикнул Богдан. — В лес! К хутору! Ищи Луку!
Марта побежала. Ветки били по лицу, корни цеплялись за ноги, воздух раздирал горло. За спиной какое-то время слышалась погоня, потом шум стал дальше, рассыпался, растворился в ночи. Она не знала, где Богдан, где Галина Петровна, жив ли Тарас Гнатович. Знала только, что остановиться нельзя.
Когда силы кончились, она упала спиной к дубу и долго стояла, согнувшись, ловя ртом воздух. Лес вокруг молчал. Только её дыхание было громким, чужим, почти звериным.
До рассвета Марта шла, ориентируясь по редким звёздам между кронами и по шуму реки, который то приближался, то терялся за деревьями. Ноги горели, кроссовки промокли, джинсы стали тяжёлыми от росы, куртка порвалась на рукаве. Она шла и повторяла про себя: «Живи». Не как надежду — как приказ.
На серо-розовом рассвете между деревьями показались крыши хутора. Три дома: два мёртвых, с проваленными кровлями, один жилой — с целыми окнами и тонкой струйкой дыма из трубы. Дверь открыл сухой старик в телогрейке, наброшенной поверх рубахи. Лицо у него было всё в морщинах, зато глаза — острые, живые, мгновенно всё оценивающие.
— Левченко невестка, — сказал он не спрашивая. — Заходи. Пока тебя кто-нибудь не разглядел. Твоё лицо уже всем, кому надо, показали…
