Двор замер. Даже Вихор перестал дышать слышно. Капитан посмотрел на награду, потом на Орину. Он, видно, тоже знал, что такое война, потому что отвёл глаза первым.
— На какой срок оставляешь? — спросил он уже тише.
— До холодов. Я за них ручаюсь. Если по их вине в деревне хоть жердь пропадёт, сама приведу.
Лебеденко тяжело вздохнул.
— Пиши, Яким. Проверка проведена, нарушений не выявлено. Лица заняты ремонтными работами в частном хозяйстве. Но смотри, Кравчук. Шаг в сторону — не прикрою.
Через десять минут машина развернулась и укатила, оставив пыль и разочарованные лица за соседскими занавесками. Орина стояла у ворот, пока шум мотора не растворился за поворотом. Ноги у неё дрожали, и она злилась на эту слабость.
— Спасибо, — тихо сказал Марко. — За меня так никто не вставал. Даже родная мать, когда забирали, смотрела в пол.
— Благодарить будешь, когда картошку выкопаем, — буркнула Орина, прижимая шкатулку к боку. — Данило, корзины доставай. Левко, слезай. Обед стынет…
В тот вечер в доме на краю деревни впервые за много лет было не просто тихо, а спокойно. Марко починил старые ходики, и они снова пошли, будто у дома вернулось сердце. Данило перед сном несмело сунул Орине в ладонь маленькую птицу, вырезанную из кедра. Фигурка была тёплая, гладкая, с раскрытыми крыльями.
— Это вам, Семёновна, — пробормотал он. — На счастье. На лесных работах научился.
Орина посмотрела на него и впервые за долгое время улыбнулась не уголком губ, а глазами.
— Иди спать, работник. Завтра день длинный.
Сентябрь пришёл холодным дыханием. Утром земля звенела под ногой, туман стелился по низинам так густо, что деревня казалась островом в молоке. К обеду солнце пробивало эту белёсую пелену, золотило верхушки сосен, но сырость у ручья держалась до вечера. Для Орининого хозяйства это была самая горячая пора: картошка уже лежала в погребе ровными кучами, рассортированная Марко; забор стоял прямо, будто всегда таким был; сарайная крыша, перекрытая Левко, блестела свежей дранкой. Казалось бы, живи да радуйся. Но беда в деревне редко спрашивает, куда ей идти.
Началось всё с коровы Параски. В один четверг та не вышла на выпас. К вечеру слегла в хлеву, тяжело дыша, а у морды появилась жёлтая пена. Через два дня то же случилось у деда Семёна, потом ещё в нескольких дворах. По деревне пополз страх: то ли зараза, то ли ящур, то ли недоброе дело. А следом за страхом, как всегда, поднялось подозрение.
— Они! — кричала Параска у колодца, размахивая пустым ведром. — До их прихода скотина здорова была. Озлобились, что мы их не приняли, вот и подсыпали что-то в водопой. Орина пригрела, а они нам теперь всю жизнь под корень режут!
Орина слышала эти слова со своего крыльца. Видела, как люди, заметив Марко или Левко на улице, сворачивали на другую сторону. Мужики держали вилы так, будто готовились не коров лечить, а отбиваться от врага. Председатель сельской артели, Юхим Данилович, послал за ветеринаром, но дорогу размыло дождями, и помощи ждали неизвестно когда.
Вечером Марко вошёл в избу бледный, с тетрадью в руке. Он вёл в ней расчёты по хозяйству: сколько досок, сколько гвоздей, сколько сена уйдёт на зиму.
— Семёновна, дело не в нас, — сказал он тихо. — Я сегодня ходил к Параскиной корове. Пока она в конторе жалобу строчила, я в хлев заглянул.
— Ты с ума сошёл? — Орина даже привстала. — Увидели бы — закопали бы живьём.
— Не до того, — отрезал Марко. — Это не зараза. Отравление. На диком овсе в низине грибок пошёл: жара с дождём чередовались, пастух гнал стадо именно туда. Коровы наелись. Если не промыть и не дать раствор с содой и дёгтем, к утру половина деревни останется без скота.
Орина пристально смотрела на него. На лице Марко было то выражение, которое появлялось у него всякий раз, когда он видел поломку и уже знал, как её чинить.
— Уверен?
— Я три года при ветеринарном бараке работал, когда руки после кайла отказывали. Этот запах не забудешь. Ошибки тут нет…
