Орина поднялась, поправила платок. Она понимала, что идти сейчас к Параске — всё равно что лезть в берлогу к раненой медведице. Но корова для деревенской семьи — не просто животина. Это молоко, масло, телёнок, жизнь до весны. Без коровы дом нищает в один день.
— Левко! Данило! — крикнула она во двор. — Вёдра берите. Дёготь из сарая, соду из шкафа — всю. Пойдём к Параске.
У Параскиного двора уже толпились люди. Мужики стояли с топорами и вилами, бабы плакали, дети жались к стенам. Когда Орина с тремя своими работниками подошла к воротам, толпа ощетинилась. Гриць, муж Параски, шагнул вперёд, перехватив черенок вил.
— Куда прёте? Мало натворили? Уходите, пока целы!
Орина даже не замедлила шага. Лицо у неё было такое, что Гриць сам отступил, хотя в руках держал железо.
— Замолчи, Грицю. Если сейчас Марко в хлев не пустишь, завтра будешь шкуру снимать с собственной коровы. Это не порча и не зараза. Трава отравленная. Мы знаем, что делать.
— Пустите, — раздался сзади голос деда Семёна. Старик стоял, опираясь на клюку. — Орина зря не скажет. Раз ручается, значит, дело есть.
Марко вошёл первым, за ним Левко с вёдрами. В хлеву стоял тяжёлый запах болезни, сырой соломы и страха. Корова лежала в навозе, редко вздыхая, словно каждый вдох требовал у неё последних сил. Марко сразу начал распоряжаться. Голос его был тихим, но таким уверенным, что даже Параска перестала всхлипывать.
— Левко, голову держи. Данило, раствор разводи. Орина Семёновна, нужна тёплая вода. Много. Быстро.
Гриць и Параска стояли в углу, онемев от такой наглости. Но когда увидели, как Марко без суеты разжимает корове пасть, как Левко удерживает тяжёлую голову, как Данило, бледный от напряжения, точно отмеряет соду, их злость начала проседать, уступая место робкой, стыдливой надежде…
