Они работали всю ночь. Из одного двора в другой, через туман, через грязь, через настороженные взгляды. Марко ставил диагнозы, Левко держал животных, когда те били ногами и мотали головами, Данило носил воду, пока ноги не стали ватными. Орина шла рядом с фонарём, подавала тряпки, грела воду, а главное — стояла между своими людьми и деревней, как живая стена. Она видела, как меняются лица соседей. Сначала в них была ядовитая муть обвинения, потом растерянность, потом благодарность, которую никто ещё не решался произнести.
Под утро они пришли к деду Семёну. Его корова была слабее всех. После промывания она долго лежала неподвижно, и старик уже шептал что-то себе под нос, то ли молитву, то ли прощание. Вдруг животина открыла мутные глаза и попыталась лизнуть руку Марко.
— Живая, — выдохнул дед. — Господи, живая.
Когда солнце поднялось над лесом, туман распался на клочья. Марко, Левко и Данило сидели на завалинке у Семёнова дома, чёрные от навоза, копоти и бессонной ночи. У Марко дрожали руки. Левко молчал, прикрыв глаза. Данило, казалось, уснул бы стоя, если бы ему велели стоять.
К ним подошёл Гриць. Тот самый, который вечером грозил вилами. Он потоптался, снял шапку, снова надел, потом протянул Марко замусоленную пачку папирос.
— Курите, мужики. Это… спасибо вам. Параска там пирог ставит. Зайдите, поешьте.
Марко посмотрел на папиросы и не взял. Только кивнул.
— Мы к Семёновне. У нас дома работа.
Они пошли по улице, и деревня смотрела им вслед уже иначе. Не захлопывались двери, не лаяли собаки. В этих трёх больше не видели одних только справок и статей. Их руки пахли дёгтем, навозом, лекарством и спасением, а не воровством. Орина шла впереди своей маленькой артели и чувствовала, как в груди разливается тепло — усталое, горькое, но настоящее. За одну ночь её люди сделали для своего имени больше, чем за недели работы на её подворье…
