Первое настоящее столкновение случилось у колодца. Орина пришла за водой и застала там Параску с двумя соседками. Разговор оборвался на полуслове. Параска скривила рот.
— Ну что, Семёновна, — протянула она, — хорошо живётся? Троих мужиков во дворе держишь, баню им топишь. Вдова, а совести ни крошки. Небось, не только щами кормишь.
Орина поставила вёдра на сруб и посмотрела на неё так, что две другие бабы сразу отвели глаза.
— Совесть, Параска, — это когда у тебя забор третий год подпорками держится, а твой Гриць пятый день по канавам валяется. Мои люди не пьют, не орут, чужого не трогают. Они мне дом спасают. Завидуешь, что у меня во дворе топор по делу стучит, так и скажи. А грязь языком месить не надо.
Параска задохнулась от злости.
— Мы жалобу напишем. Проверку пришлют. Думаешь, всё тебе сойдёт?
Орина подняла коромысло и пошла домой. За спиной ещё долго шипели слова, но она знала: теперь уже не остановится. Деревня не простит ей того, что она посмела не бояться. Не простит и того, что в её дворе вдруг появилась сила, которой остальные лишились.
Вечером Марко сказал за ужином:
— Семёновна, мы завтра уйдём. Не надо вам из-за нас беду принимать. Слышали, что у колодца было.
Орина отложила ложку. Посмотрела на Марко, на Левко, на Данило, который притих в углу.
— Я двенадцать лет одна жила, — произнесла она негромко. — Ни одна Параска не пришла, когда крыша текла. Ни один Гриць не спросил, чем я зимой печь топлю. А теперь они про мою совесть вспомнили. Остаетесь. Картошка в земле, огород не убран, сарай не доведён.
Левко резко отвернулся к окну. Орина успела увидеть, как в его глазах блеснуло что-то влажное, но сделала вид, что ничего не заметила.
Через три дня к её воротам подъехала чёрная машина с закрытыми стёклами. Для деревни автомобиль был событием сам по себе, а такой — ещё и угрозой. Он медленно прошёл по улице, собирая за собой шлейф пыли и жадные взгляды из всех окон, и остановился у Орининого забора. Она в это время подвязывала помидоры. Услышав хлопок дверцы, выпрямилась, и спина щёлкнула так, будто сухая ветка переломилась.
Из машины вышли двое. Первый — капитан службы порядка Лебеденко, с лицом сухим, как старый гриб, и глазами, не задерживавшимися ни на чём живом. Второй — представитель местного учреждения, Яким Гнатюк, в сером костюме, тесном на животе. Он поправлял галстук и смотрел на двор Орины так, будто уже заранее нашёл там преступление.
— Добрый день, Орина Семёновна, — произнёс капитан. — Поступили серьёзные сведения. У вас, говорят, незаконное поселение лиц, склонных к нарушению порядка.
Гнатюк сухо добавил:
— Нарушение режима проживания. Использование труда освобождённых без уведомления местных органов. Пахнет нехорошо, Орина Семёновна.
Орина вытерла руки о фартук. За её спиной молча встали Марко и Данило. Левко остался на крыше сарая и продолжал вбивать гвоздь, будто никакое начальство не могло отменить необходимости закончить ряд дранки.
— Сведения? — спокойно переспросила Орина. — Это Параска бумагу марала? Так вы ей передайте: пусть лучше Гриця из канавы вытаскивает. Люди у меня работают, не пьют, ночуют в бане, едят то, что я даю. Бумаги есть.
Капитан подошёл к Марко почти вплотную.
— Статья?
— За слова, — ответил Марко. — Семь лет. Освобождён законно.
— Значит, опасный, — Лебеденко скривился. — А ты?
Данило побледнел.
— Зерно с тока вынес. Мешок. Семья голодала.
Гнатюк поморщился.
— Вот видите. Уголовный элемент. Мы обязаны вывести их из деревни. Машина подана, пусть собирают вещи.
Орина почувствовала, как в груди поднимается горячая тяжесть. Она знала это чувство: с таким же когда-то вырывала у начальства разрешение на дрова для больного ребёнка, когда зимой печь остывала раньше ночи. Если сейчас уступить, этих троих снова бросят в дорогу не потому, что виноваты, а потому что удобнее считать их чужими.
— Собирают вещи? — она шагнула к капитану. — А крышу мне кто перекроет? Ты, Лебеденко? Или чиновник в сером костюме косу возьмёт? У меня сено на дальнем лугу стоит. Не уберу — Мила зимой сдохнет. Дом мой ты греть будешь?
— Не смешивайте личное хозяйство с общественным порядком, — покраснел Гнатюк.
— Я ничего не смешиваю. Я вдова. Муж мой с войны не вернулся, сын старший там же остался. За двенадцать лет мне никто из ваших контор ни одного полена не принёс. А эти люди за три дня сделали больше, чем все ваши бумаги за всю мою старость.
Она вошла в дом и вскоре вернулась с металлической шкатулкой. Поставила её на стол перед чиновниками. Внутри лежали пожелтевшие письма, похоронные извещения, а рядом — боевая награда Степана.
— Вот моя правда, — сказала Орина. — За этот дом заплачено двумя жизнями. Заберёте моих работников — я сяду в вашу машину и поеду вместе с ними в высшее начальство. И там спрошу, почему вдове, которая всю жизнь тянула хозяйство сама, не дают дожить в тепле. Спрошу громко. Чтобы услышали…
