Работа закипела так, что Орина потом сама удивлялась, как её подворье выдержало этот шум и силу. Люди, которых деревня называла лишними, трудились не ради похвалы и не из страха. Они работали, будто им нужно было доказать земле: руки у них ещё годятся не только для кайла и проволоки, но и для настоящего дела.
Левко оказался мастером по дереву. Он не просто ставил столбы — обжигал нижние концы в костре, обмазывал глиной, вкапывал ровно и глубоко. На вопросы отвечал скупо: мол, на войне научился, когда под огнём землянки приходилось ладить быстрее, чем враг успевал пристреляться. Бревно, от которого у Орины темнело бы в глазах, он поднимал так, будто это была сырая жердь. Только иногда останавливался, прижимал ладонь к боку и молча пережидал боль.
Марко взялся за всё, где требовались расчёт и глаз. Разобрал ручную мельницу, починил дверь в амбар, нашёл обрезки жести и залатал водосток. Он постоянно что-то прикидывал — пальцами, взглядом, краем дощечки, словно невидимый чертёж лежал перед ним на воздухе. Вечером, когда Орина уже собиралась загонять Милу в хлев, он остановился у коровы и нахмурился.
— У неё вымя воспалилось, — сказал он. — Видите, как ногу бережёт? Дайте тысячелистник, ромашку, чистую тряпку. Я припарку сделаю.
Орина сначала не поверила. Она видела, что корова не в себе, но думала: ушиблась. Однако Марко говорил так спокойно и точно, что спорить было глупо. Ночью они возились в хлеву, а к следующему вечеру Мила стояла ровнее, молоко пошло чистым и густым. Орина только покачала головой: инженер, бывший арестант, а корову спасает лучше всякого знахаря.
Деревня смотрела. Кто с любопытством, кто со злобой. У забора Орины всё чаще задерживались тени: то Параска будто случайно шла мимо, то соседские мальчишки лезли на прясла, то старики останавливались покурить, хотя раньше проходили без остановки. Они видели, как Данило чистит колодец, лёгкий, ловкий, весь в мокрой рубахе; как Левко выправляет дверной косяк; как Марко ставит сарайную крышу на подпорки, будто лечит сломанную кость. И чем крепче становилось хозяйство Орины, тем кислее делались лица у тех, кто ещё вчера пророчил ей беду…
