Давнее, полустертое, но не до конца стертое.
Тот посёлок. Там, за лесом, стоял старый санаторий, вернее, то, что от него осталось после девяностых. Несколько кирпичных корпусов, обнесенных забором, купленных лет десять назад местным предпринимателем под какую-то частную здравницу, которая то ли работала, то ли нет, никто толком не знал.
Хозяином санатория был Роман Кравченко, человек известный в районе, состоятельный, спонсировавший футбольную команду и ремонт колокольни, вхожий в кабинет главы администрации без стука, из тех людей, о которых в местной газете писали не иначе как «меценат» и «наш земляк, которым мы гордимся». И была у него жена. Павел Андреевич вспомнил это не сразу, а по частям, как вспоминает сон.
Молодая, тихая женщина, Марина, которую он видел от силы раза три за все годы. Один раз в аптеке, где она долго и виновато извинялась перед фармацевтом за то, что перепутала рецепт. Один раз на утреннике в детском саду, где она сидела в дальнем углу и почти не поднимала глаз.
А третий раз на похоронах ее собственного отца, старого директора санатория, который и передал ей все дело по наследству. Года четыре, может, пять назад, по поселку прошел слух, что она погибла. То ли утонула в реке во время отдыха за границей, то ли пропала там же.
Тело не нашли, но суд, помнится, признал ее умершей после того, как поиски ничего не дали. Роман тогда сильно горевал, ходил в черном, весь поселок ему сочувствовал, приносил в дом еду, как это принято. А потом как-то быстро оправился, женился снова на молодой девушке из области, дела в санатории пошли еще лучше.
Появилась новая вывеска, новая парковка, новый спонсорский баннер на въезде в поселок с его лицом. Павел Андреевич сидел со стывшей кружкой и чувствовал, как внутри у него холодеет от одной мысли, слишком чудовищной, чтобы произносить ее вслух даже самому себе. А что, если она никогда не погибала? Утром, еще до пересменки, он тихо, не привлекая внимания, зашел в архив больницы, маленькую комнату в подвале, где хранились старые истории болезни, и попросил у архивариуса, тетки Надежды, поднять записи пятилетней давности на фамилию Кравченко.
«Павел Андреевич, у нас же нет такой пациентки», — удивилась Надежда, листая журнал регистрации. «Была одна, Кравченко М. С. Лежала у нас лет шесть назад с аппендицитом, недели за две до всей этой истории с рекой, молоденькая совсем, я помню, симпатичная такая, тихая, мужа с собой приводила, он еще врачу конфеты приносил, благодарил». «А биоматериал после операции сохраняется?» «Гистологию — да, у нас в лаборатории архив препаратов лет за пятнадцать держат, потому что списывать боятся: вдруг проверка».
Павел Андреевич почувствовал, как у него отпускает что-то в груди, будто он нашел единственную дверь в комнате без окон. «Найдите мне этот препарат, Надежда Алексеевна, только тихо, пожалуйста, никому пока не говорите, даже главному врачу». «А если спросит?» «Скажите, что я попросил для внутреннего аудита».
Это не совсем ложь. В обеденный перерыв он не пошел в столовую, а поехал на своём уцелевшем пока внедорожнике в райцентр, в редакцию местной газеты «Наш край», где двадцать лет корпел над архивом старый знакомый, редактор Степан Григорьевич. Человек, который помнил каждую заметку, вышедшую в газете с давних времён, и хранил подшивки в собственном гараже, потому что редакция давно съехала в комнату площадью в три стола.
«Кравченко, говоришь?» Степан Григорьевич долго перебирал желтые от старости папки, кашляя от пыли. «Была заметка, была. Вот, гляди».
Он вытащил страницу с некрологом-соболезнованием, датированную пятью с половиной годами раньше. «Трагическая гибель Марины Степановны Кравченко, супруги нашего земляка Романа Васильевича Кравченко, потрясла весь район. Поиски, проводившиеся в течение недели силами спасательной службы и волонтеров, результатов не дали. Выражаем искренние соболезнования…»
