Проводку в гараже меняли пять лет назад, и Павел Андреевич знал это лучше, чем кто-либо, потому что менял ее собственными руками. Павел Андреевич стоял на пепелище утром, смотрел на черный остов машины и чувствовал не страх, а ту особенную ясную злость, которая приходит, когда становится окончательно понятно, что отступать поздно. Он позвонил Оле, сказал только два слова: «Приезжай насовсем», и она, не задавая вопросов, взяла отпуск за свой счет и приехала уже на следующий день с чемоданом и с ноутбуком, из которого почти не вылезала следующие два месяца.
Галине Фёдоровне тоже позвонили. Незнакомый, вежливый голос объяснил ей, что она пожилая женщина, что память в ее возрасте подводит, что за заведомо ложные показания предусмотрена уголовная ответственность, и спросил, зачем ей на старости лет проблемы с законом. Галина Фёдоровна выслушала до конца, а потом сходила в комнату, вынесла копию протокола изъятия тетрадей с печатью следственного отдела и сказала в трубку: «Я тридцать лет по чужим счетам расписывалась, я знаю, что такое бумага с печатью. Больше не звоните». И положила трубку.
Бойко тем временем поднял архив спасательной службы и нашел то, что искал, — рапорт о свертывании поисковой операции, подписанный на шестой день, хотя по регламенту при подозрении на утопление в реке такого размера поиски должны были продолжаться минимум две недели. В деле нашлась и записка от того же Кравченко с просьбой прекратить поиски в связи с тем, что семья морально не в силах продолжать, и с высокой вероятностью того, что тело унесло течением в область, где его и надлежит искать силами соответствующих служб.
То есть фактически он сам настоял на прекращении поисков собственной жены на шестой день. «Тут еще интереснее», — сказал Бойко, когда приехал показать документы Павлу Андреевичу и Оле. «Свидетельство о смерти, точнее, справку, на основании которой суд признал ее умершей, готовил не следователь, а частный судмедэксперт по фамилии Шевчук, некий консультант, привлеченный по ходатайству самого Кравченко для ускорения процесса».
«Я его проверил. У него давно приостановлена лицензия, но подпись на документах пятилетней давности еще была действующей. Такое ощущение, что этого человека подобрали заранее именно потому, что он был готов подписать все, что попросят».
«Да, подписал заключение о высокой вероятности гибели на основании обстоятельств и данных о течении реки, хотя лично тело не видел и никаких экспертных исследований не проводил. Получил за это, по его словам, хорошую сумму, за которую можно было закрыть глаза». Марина тем временем медленно поправлялась.
Спала теперь без снотворного, начала есть с аппетитом, но ночами все равно вскрикивала и просыпалась, ощупывая запястья, будто проверяя, свободны ли они. Валя, которая давно перестала воспринимать это как обычное дежурство, приносила ей вязание, чтобы занять руки, и подолгу сидела рядом, просто чтобы Марина не оставалась одна с темнотой за окном. «Знаете, что самое странное? — сказала как-то Марина Павлу Андреевичу. — Я первые два года ждала, что кто-нибудь придет, что мама Кирилла, что моя старая подруга Наталья, кто угодно начнет спрашивать, задавать вопросы».
«А потом поняла — для всех я уже мертвая, оплаканная, похороненная. Меня некому искать, потому что меня официально уже нашли мертвой. Это страшнее любого замка».
«Замок можно сломать, а бумагу с печатью суда сломать нельзя». «Теперь можно, — сказал Павел Андреевич. — Оля над этим и работает». Экспертиза заняла почти два месяца…
