Врач Максим беседовал с пятилетней Надей после отравления её отчима, но разговор неожиданно вернулся к чашке чая

Светлана Мельник открыла ящик стола. Закрыла. Открыла другой.

— Архив на сервере. Я не могу сейчас…

— Максим Степанович, — сказала следователь. — Вы смотрели её карту?

— Смотрел. Утром, когда поступила. В карте две кардиограммы за два года. Обе с синусовой брадикардией. Это не картина кардиомиопатии, это картина отравления таллием. ЭхоКГ в карте нет.

— Оно на сервере.

— Я запросил сервер, пока вы поднимались по лестнице. ЭхоКГ-исследований на пациентку Савчук в базе нет. Ни одного за два года.

В кабинете стало тихо. За окном по стеклу ползла тень от пальмовой ветки. Ветер снаружи качал её, и тень то накрывала лицо Светланы Мельник сеткой, то отпускала.

— Вы ездили с ней к нотариусу? — сказала следователь. — Как лечащий врач давали заключение о том, что пациентка находится в терминальной стадии и вправе распорядиться имуществом заблаговременно. Нотариус вас помнит. Он также помнит, что Гончар при этом держал вас за руку. Не жену.

Светлана Мельник посмотрела на неё, потом на Максима. Верхняя губа приподнялась на миллиметр и опустилась.

— Это моё частное дело.

— Уже нет.

— Я его любила, — сказала Светлана Мельник ровно тем же голосом, каким докладывала на утренних конференциях. — Вы это хотели услышать? Четыре года. До неё. Он сказал: «Ещё немного, оформим, она уйдёт, и мы уедем». Мне сорок шесть лет. Я двадцать пять лет в этой больнице. Я имею право на…

— На что? — спросил Максим. — На ребёнка? Вы ей капли выписали, ей пять.

— Это он, это его идея. Я думала, там пустышка, витамины.

— Вы кардиолог. Вы смотрели на девочку, у которой волосы выпадают клочьями, и написали: «Авитаминоз».

Светлана Мельник открыла рот. Пальцы её лежали на столе ровно, все десять. И только ноготь безымянной правой руки медленно царапал лакированную поверхность. Вперёд, назад.

— Светлана Петровна, — сказала следователь, — вставайте.

Главврач ждал Максима на площадке между вторым и третьим этажами. Там не было лампы, только свет от окна, и лицо его читалось лишь по контуру.

— Ты понимаешь, что ты сделал?

— Понимаю.

— Ты уничтожил отделение. Ты уничтожил репутацию больницы. Завтра сюда придут с проверкой, послезавтра снимут меня, а через неделю — тебя. Потому что кто-то же должен был заметить раньше. Два года она лечилась. У нас. Да, можно было решить тихо. Внутренняя комиссия. Мельник уходит по собственному…

— С Гончаром?

— Гончар — это уже полиция. Ладно, но без нас, без больницы в протоколах.

— С ребёнком — в протоколах.

— Максим…