Двор будто выключили. Несколько секунд никто не шелохнулся. Все услышали одно и то же: под ржавой крышкой было не неопределённое «что-то», не крыса, не ветер в трубе, а маленькое живое существо, охрипшее в темноте и отвечавшее на воронью тревогу.
Мирон Данилович первым очнулся.
— Свет сюда.
Сашко подал ему переносную лампу. Мирон Данилович ещё сильнее поддел крышку ломом, Остап упёрся рядом вторым ломом, и они отодвинули чугунный круг настолько, чтобы можно было заглянуть вниз. Из шахты поднималось сухое тепло. Луч прошёл по ржавым скобам, зацепил кирпичную стенку, облупленную изоляцию на толстой трубе и остановился на бетонной полке примерно в двух метрах ниже.
На полке лежало гнездо. Не лесное, не ровное, не красивое. Оно было собрано из всего, что ворона могла добыть во дворе и протащить сквозь щели: сухих травинок, пакли, кусочков старой изоляции, тонкой проволоки, полиэтилена, ниток, шерсти и перьев. Среди этого мусорного, но удивительно крепкого круга поблёскивали мелкие дворовые пропажи — синяя пуговица от детской куртки, алюминиевая ложечка, золотистая фольга, половинка серёжки-гвоздика, та самая красная обёртка, принесённая накануне.
В середине гнезда были два птенца. Один ещё жил. Это был уже подросший воронёнок, серый от пуха, пыли и грязи, с пробивающимися чёрными перьями на крыльях. Он сидел перекошенно, почти завалившись набок: одна лапа была туго перетянута тонкой рыболовной леской. Леска уходила под обломок ржавой сетки и держала его на месте, не давая ни отползти, ни подняться. Клюв у птенца был приоткрыт, сухой, голос сорван до едва слышного скрипа.
Второй лежал рядом, уткнувшись клювом в паклю. Он был такой же серый, маленький, но уже неподвижный. В этой неподвижности не оставалось никакой надежды.
Ворона сделала шаг к самому краю открытой шахты. Никто её не отгонял. Леся, всегда шумная и первая на любые охи, закрыла рот ладонью и смотрела вниз сухими круглыми глазами. Остап стоял с ломом в руке так неподвижно, будто увидел не люк, а вход в чужую беду. Сашко, обычно готовый шутить раньше, чем думать, побледнел и молчал.
Именно тогда все стихли окончательно. Не от страха. От простого, безжалостного понимания. Три дня чёрная птица не предвещала беду, не бесилась и не чудила. Она звала на помощь. Всё, что люди принимали за шум, злость и навязчивость, было единственным способом не дать умереть второму птенцу там, где первый уже не отвечал.
— Леска, — хрипло сказал Сашко. — Он из-за неё не может.
Мирон Данилович кивнул. Разговоры кончились. Теперь надо было доставать.
Но почти сразу стало ясно, что просто не получится. Шахта узкая, скобы ржавые, труба сбоку горячая, лаз неудобный. Взрослый человек вниз целиком не пролезет, разве что застрянет между стенкой и трубой. Палкой тоже не поможешь: смахнёшь гнездо с полки, затянешь леску, ударишь живого птенца.
— Может, всё-таки спасателей? — тихо сказала Лариса Петровна.
— Пока доедут, второй тоже ляжет, — отрезал Мирон Данилович.
Ворона сухо каркнула в открытую шахту. Птенец ответил сиплым скрежетом и дёрнулся; леска сразу сильнее впилась в лапу. Мирон Данилович увидел красную перетёртую полоску у сустава и стиснул зубы.
— Тихо, — сказал он, сам не зная кому: птице, птенцу или людям…
