Открывать решили на рассвете третьего дня. Ночью прошёл дождь, а к утру прихватило морозцем. Крышку по краям схватило ледяной коркой, щель стала ещё уже, ворона охрипла окончательно. Теперь она кричала редко, но каждый звук выходил из неё ободранным, словно голос тёрся о ржавый металл.
Мирон Данилович ещё затемно принёс из подвала крюк, тяжёлый ломик и толстую брезентовую рукавицу. Сашко притащил переносную лампу с аккумулятором. Леся принесла термос с чаем — не потому, что была уверена в серьёзности происходящего, а потому, что длительное дворовое дело без чая считалось почти неприличным. К восьми утра вокруг люка стояло человек восемь, к девяти — уже почти вдвое больше.
Начался привычный спор: ждать ли службу, не пойдёт ли из шахты газ, не рванёт ли там что-нибудь, не выскочит ли крыса размером с кота. Ворона кружила ниже крон, садилась на крышку и всякий раз поднималась снова, когда кто-то делал лишний шаг. В конце концов Мирон Данилович рявкнул так, что школьники отступили к песочнице.
— Все отошли. И без умных советов над ухом.
Странно, но это подействовало. У самого люка остались только он, Сашко, Леся, старый слесарь Остап из соседнего подъезда, принесший второй лом, и Лариса Петровна, учительница музыки, которая шла на работу, но остановилась и уже не смогла уйти.
— Я мешать не буду, — тихо сказала она, смущаясь своего присутствия. — Просто вдруг там правда живое.
— Потому и открываем, — ответил Мирон Данилович.
Крышка не поддавалась. За два дня чугун то прогревался снизу, то остывал на мокром воздухе; грязь по краям схватилась плотной коркой, крюк с надломленного ушка всё время соскальзывал. Сначала пришлось отбить наледь, потом поддеть ломом, потом навалиться вдвоём так, что у Мирона Даниловича неприятно хрустнуло в плечах. Ворона вдруг перестала кружить и опустилась прямо на асфальт в полуметре от люка. Она вытянула шею и смотрела, не издавая ни звука.
Крышка дрогнула. Из щели дохнуло тёплой пылью, старым железом и ещё чем-то сухим, гнездовым. Мирон Данилович уловил этот запах и мгновенно понял: внизу не просто грязь. Так пахнут перья, тряпки, сухое тепло и жизнь, слишком долго запертая в одном месте.
— Ещё раз, — сказал Остап.
Они навалились снова. Чугунный круг поднялся на ладонь с глухим тяжёлым стоном. И в ту же секунду снизу донёсся тонкий сиплый крик…
