Ночью Мирон Данилович забрал коробку с живым птенцом к себе. Не потому, что внезапно стал большим любителем птиц. Просто в сторожке на ночь становилось сыро, а дома от батареи шло ровное тепло. Он поставил коробку на табурет у окна, застелил дно старым махровым полотенцем, налил воды в блюдце и долго сидел напротив, прислушиваясь к шорохам.
За стеклом время от времени тихо царапал клюв. Ворона нашла его и здесь.
Утром он открыл форточку. Птица сразу села на край, словно ждала этого движения всю ночь. Воронёнок в коробке оживился, вытянул шею, захрипел. Мать быстро опустила клюв, и через оконный проём от неё к нему перешёл маленький кусок размоченного хлеба. Мирон Данилович замер с чайником в руке. До этой минуты всё ещё можно было объяснить обычными человеческими словами: спасли, отогрели, обработали лапу. А это было уже не для объяснений. Слишком близкое, слишком личное. Он тихо отступил от окна и оставил им пространство.
Птенец прожил у него дома пять дней. Всё это время взрослая ворона прилетала утром и вечером. Иногда приносила еду сама: размоченный хлеб, комочек каши, раздавленную ягодину, жирного жука, добытого где-то у тёплых труб. Иногда просто сидела на подоконнике и наблюдала, как птенец пьёт воду, шипит на Мирона Даниловича и снова учится ставить больную лапу.
На третий день он уже взобрался на край коробки. На четвёртый перелетел с табурета на спинку стула. На пятый выскочил в открытую форточку сам: ударился крылом о раму, неловко плюхнулся на карниз, с карниза перебрался на ветку клёна и только там сумел удержаться. Мать тут же села рядом. Они долго сидели вдвоём, почти одинаковые по чёрному силуэту, только один ещё сероватый, неуклюжий.
Потом взрослая ворона слетела вниз на тот самый люк. Один раз ударила по крышке клювом и вернулась к птенцу. Мирон Данилович смотрел из окна и чувствовал, как у него непонятно сжимается горло.
Они улетели вместе. Но не исчезли сразу. Ещё около недели ворона появлялась во дворе каждое утро: иногда одна, иногда с молодым, который летал неровно, тяжеловато и садился на провода с неловкими взмахами. У люка она больше не кричала.
Зато после той истории жильцы уже не воспринимали люк как обычный круг железа. Через несколько дней его всё же открыли как положено: прочистили шахту, убрали ржавую сетку и мусор, из-за которого птенец попал в беду, закрыли боковой лаз защитной решёткой, замазали щели. Тогда же жильцы обнаружили, что половина мелких вещей, пропадавших всё лето, лежала в том самом гнезде на бетонной полке: детские заколки, пуговицы, блестящие фантики, ключик от шкатулки, старая брошка Параски Яковлевны. Кто-то смеялся, кто-то охал. Параска Яковлевна, узнав свою брошку, вдруг заплакала и сказала, что это была последняя вещь от сестры.
Мирон Данилович слушал вполуха. Для него всё главное уже случилось раньше — в ту секунду, когда тяжёлый чугун приподнялся, и из-под земли раздался сиплый, детский, птичий крик…
