Поздней осенью, когда деревья во дворе стояли совсем голые, он несколько раз замечал взрослую ворону на клёне за домом. Она садилась над тем самым местом, где был закопан маленький птенец, сидела недолго и молча, потом улетала к трубам. Мирон Данилович никогда не подходил в эти минуты ближе. Почему-то казалось, что это не для него.
А перед первым снегом молодой воронёнок, уже почти взрослый, однажды опустился на подоконник сторожки. Мирон Данилович сидел внутри за столом и сначала не понял, что за тень легла на стекло. Потом поднял голову. Птица смотрела внутрь, склонив голову набок, совсем как тогда её мать смотрела на него у люка. Несколько секунд они молчали друг перед другом. Потом воронёнок тихо щёлкнул клювом и исчез.
Мирон Данилович после этого долго не включал лампу. За окном двор жил как обычно: хлопала подъездная дверь, дети возвращались домой, у магазина кто-то ругался из-за сдачи, под трубами шуршал первый сухой снег. И всё же с того времени, проходя мимо старого люка, он невольно замедлял шаг. Смотрел на крышку, на замазанные щели, на тёмный круг среди асфальта, будто всё ещё мог услышать оттуда тонкое царапанье и хриплый вороний зов, который три дня подряд пытался пробиться сквозь человеческую глухоту.
Больше такого не повторялось. Может быть, именно поэтому весь двор ещё долго вспоминал эту историю вполголоса. Не потому, что под люком нашли что-то страшное. А потому, что, когда крышку всё-таки подняли, стало слишком ясно: живое просит помощи не обязательно человеческим голосом. Иногда оно зовёт так, как умеет, снова и снова, пока есть силы. И если не остановиться вовремя, не наклониться, не прислушаться, под тяжёлым железом остаётся только тишина.
