— В тепло его надо, — сказала Лариса Петровна. — И воды. Сейчас главное — вода.
— Ко мне в сторожку, — ответил Мирон Данилович раньше, чем успел обдумать. — Там сухо.
Сторожкой у него называли бывшую колясочную у первого подъезда. Комната была крошечная: стол, стул, старый диван, электрическая плитка и шкафчик с домовой документацией. Пахло там чаем, железом, мокрыми рукавицами и пылью от труб. Не бог весть какое место для птицы, зато тихое и тёплое.
Коробку понесли туда целой нелепой процессией. Мирон Данилович шагал впереди, Леся несла воронёнка, Сашко — лампу, Лариса Петровна — термос и воду, Остап шёл сбоку с таким мрачным лицом, будто случайно оказался внутри чужой беды гораздо глубже, чем собирался. Ворона сопровождала их сверху: перелетала с перил на забор, с забора на ветку, с ветки на козырёк подъезда и ни на минуту не отставала.
В сторожке птенца осторожно напоили из крышечки. Сначала он только кашлянул, потом сделал жадный глоток и вдруг сам вцепился клювом в край. Лапа уже пухла вокруг красной борозды от лески. Мирон Данилович промыл её тёплой водой и смазал тем, что нашёл под рукой. Птенец шипел, клевался, но не так отчаянно. В нём чувствовалась упрямая жизнь.
Взрослая ворона всё это время сидела снаружи на подоконнике. Не стучала, не металась, не каркала. Просто смотрела внутрь. Когда Мирон Данилович приоткрыл форточку, она не улетела, а подалась ближе. Птенец в коробке поднял голову и едва слышно щёлкнул клювом. Птица за окном ответила таким же щелчком.
— Мать, — тихо сказал Остап у него за спиной.
Мирон Данилович молча согласился. Он и сам уже это понял. Это была не «та самая ворона у люка», не дурная примета, не чёрная сумасшедшая птица. Это была мать, которая три дня таскала еду в щель, стучала клювом по чугуну, звала, охрипла, но не ушла даже ночью.
В сторожке просидели до вечера. Люди расходились и возвращались. Кто-то приносил варёное яйцо, кто-то приносил советы, кто-то просто стоял у окна, смотрел на чёрную птицу по ту сторону стекла и молчал. Местная служба всё-таки приехала после обеда, когда главное уже было сделано. Двое мужчин в рабочих куртках долго осматривали люк, цокали языками, говорили, что потом надо бы прочистить коллектор, закрыть боковой лаз сеткой и замазать щели. Мирон Данилович слушал и не отвечал. Правильные слова всегда звучат особенно пусто, когда произносятся после того, как живое существо трое суток кричало у тебя под окнами.
К вечеру воронёнок настолько окреп, что начал выбираться из коробки. Крылья были покрыты грязью и пылью, но целы. Прыгал он плохо, больную лапу берег, шатался и всё равно в каждом движении уже была не слабость, а злость. Для Мирона Даниловича это показалось хорошим знаком.
Маленького мёртвого птенца он вынес за дом к старому клёну, где земля ещё не успела как следует схватиться холодом. Закопал молча, в коробочке из-под чая, и вернулся, ни на кого не глядя. Ворона видела это. Он понял по тому, как она потом сидела не у окна сторожки, а на голой ветке клёна над свежей тёмной землёй. Сидела неподвижно, чёрной мокрой тенью на сером небе, и не звала…
