Сашко подцепил ногтем ржавую сетку и слегка отогнул её. Леска натянулась белой тонкой жилкой. Он поднёс ножницы. Пальцы дрожали; Мирон Данилович чувствовал эту дрожь даже через ремень, за который держал его всем весом.
— Не рви, — тихо предупредил Остап. — Дёрнешь — лапу распорет.
— Понимаю, — прошептал Сашко.
С первого раза ножницы соскользнули. Со второго задели нитку, но не взяли. На третий раз леска лопнула почти беззвучно. Никто, может, и не услышал бы этого слабого щелчка, если бы не увидел, как сразу изменилось тело птенца. Он перестал сидеть в вывернутом перекосе, завалился на бок, потом шатко поднялся: леска больше не держала его.
— Есть, — выдохнул Сашко.
— Доставай.
Это оказалось труднее, чем перерезать леску. Птенец был уже крупный, тяжёлый, почти оперившийся. Он не давался в руки: бил крылом, пытался клюнуть, вырывался, но при этом оставался вялым от голода и страха. Сашко сперва схватил его неловко, и птица чуть не сорвалась с полки. Леся пискнула. Ворона взвилась над люком.
— Двумя руками держи! — рявкнул Мирон Данилович.
Сашко перехватил воронёнка под грудь и под крылья, прижал к рукаву и начал медленно тянуть наверх. Из шахты поднялся серый, взъерошенный комок пуха, грязи и тепловой пыли. На лапе темнела тонкая красная борозда. Клюв у птенца был уже почти взрослый, злой, только голос оставался слабым.
Леся быстро опустила его в коробку и прикрыла полотенцем, оставив щель для воздуха. И сразу все снова посмотрели вниз.
Второй птенец лежал так же. Мирон Данилович заглянул глубже, хотя уже всё понял. Чудес в шахте не было. Маленькое тело не шевелилось, и воздух вокруг него казался холоднее, хотя снизу по-прежнему поднималось тепло. Лариса Петровна тихо отвернулась.
Ворона подлетела не к коробке с живым, а на край люка и долго смотрела вниз. В этом было что-то такое, от чего во дворе снова воцарилась неловкая, тяжёлая тишина. Не красивая, не торжественная. Просто вся шумная жизнь дома вдруг сжалась до двух крошечных судеб: одного спасённого серого комка и другого, к которому люди опоздали.
— Второго тоже надо поднять, — сказал Мирон Данилович.
Сашко молча лёг на доску снова. На этот раз никто не подгонял и не спорил. Мёртвого птенца подняли в старой тряпке. Леся держала свёрток осторожно, словно даже теперь боялась причинить боль.
Потом все не сразу поняли, что делать с взрослой вороной. По сути, делать с ней ничего и не надо было: она свободная, сама решит, куда лететь. Но птица не улетала. Ходила по мокрому асфальту рядом с коробкой, заглядывала в щель под полотенцем, возвращалась к открытому люку и снова подходила к коробке. Когда Мирон Данилович чуть приподнял край полотенца, она не бросилась на людей и не клюнула его руку. Только тихо, надломленно каркнула. Из коробки ей ответил такой же сиплый звук…
