Самое страшное началось уже в отделении. Сначала Назара называли свидетелем, просили подождать, задавали вопросы как будто между делом. Потом тон стал другим. Бумаги легли на стол иначе, взгляды сделались жёстче, и он понял, что невидимая черта уже перейдена. Из свидетеля его быстро превратили в подозреваемого.
На запястьях щёлкнули наручники. Назара поместили в изолятор. Он надеялся, что утром всё прояснится: проверят камеры, сопоставят время. Но появились свидетели, которых он не помнил в клубе, и все говорили против него.
Самым тяжёлым стал рассказ человека, представившегося охранником. Он подтвердил, что Назар выходил из клуба именно в то время, которое записали в протоколе. Назар слушал и чувствовал не страх, а бессильное возмущение: всё было слишком гладко подогнано.
Когда ему наконец дали говорить, он посмотрел на свидетелей, потом на человека, назвавшегося охранником.
— Вы уверены, что эти люди вообще были в клубе? — спросил Назар у полицейских. — Там на входе всем ставили ультрафиолетовую печать на запястье. Проверьте. У меня она есть.
Он закатал рукав и показал отметку, полученную перед входом.
— Спросите у вашего охранника, — продолжил Назар, уже не скрывая напряжения. — Он должен знать порядок.
Мужчина молчал. И в эту секунду Назара словно ударило догадкой.
— Да он там не работает! — резко сказал он, поворачиваясь к остальным. — Посмотрите на него. На настоящих охранниках были одинаковые брюки, форма, всё как положено. А этот пришёл в обычной куртке и джинсах. Он подставной.
Но его слова будто падали в пустоту. Никто не спешил проверять запястья, никто не вызывал настоящих сотрудников клуба, никто не хотел видеть очевидное. То, что сначала казалось нелепой ошибкой, на глазах превращалось в ловушку.
Назар всё ещё ждал, что правда прорвётся сама. Но дни складывались в недели, недели — в месяцы, и надежда истончалась. Вскоре он понял: слушать его не собираются. Его ведут туда, откуда быстро не возвращаются.
Приговор оказался тяжёлым — десять лет лишения свободы. Казармы, к которым он успел привыкнуть, сменились нарами. Вернувшись в отпуск после службы, Назар так и не провёл ни одной ночи в родительском доме. Ещё недавно год вдали от близких казался ему испытанием, а теперь судьба словно насмешливо отмерила ему целое десятилетие в месте, после которого любая служба могла показаться лёгкой.
Время тянулось глухо и однообразно. Назар отсидел срок полностью: прошения оставались без ответа, послабления проходили мимо. И всё же однажды настал день, когда ему велели собирать вещи.
— С удовольствием, — ответил он, хотя голос прозвучал не так бодро, как хотелось.
Когда за его спиной остался забор учреждения, ставшего на десять лет невольным домом, на улице стояла весна. Птицы кричали в зелёных ветвях, воздух был свежим, почти таким же, как в тот май, когда он возвращался со службы.
«Теперь всё будет иначе», — подумал Назар и пошёл к остановке…
