Тем же днём отец вошёл в мою комнату и сел на край кровати. Лицо у него было скорбным, голос — мягким и участливым. На тумбочку он положил ещё один лист и сказал, что врачи якобы ожидают лишь ухудшения.
— Тебе ни к чему лишние мучения, сын, — тихо объяснял он. — Это добровольный отказ от реанимации. Если сердце остановится, тебя не станут терзать разрядами, трубками и аппаратами. Ты просто спокойно уснёшь.
Смысл документа был очевиден. Если мама снова даст мне опасную дозу, а бригада помощи всё-таки приедет, этот лист должен был удержать медиков от спасения. Отец смотрел с такой убедительной нежностью, что посторонний человек принял бы его просьбу за высшее проявление любви.
Я взял ручку и медленно подписал бумагу. Отец не заметил, что ещё раньше я обнаружил подготовленный им бланк и заменил его точной по виду копией, не имевшей юридической силы. Увидев росчерк, он заметно расслабился, погладил меня по плечу и бережно убрал лист в деловую папку.
Вечером до меня донёсся его приглушённый телефонный разговор. Отец уверял собеседника, что всё остаётся в силе, и назначал встречу на воскресенье ровно в половине третьего. По-видимому, он рассчитывал, что беседа с социальным работником продлится не больше двадцати минут и к приезду кредиторов в доме уже не останется посторонних. Однако вымогатели должны были появиться во время проверки фонда, когда неподалёку уже находилась бы полицейская группа.
Я сообщил Кравченко об изменении обстановки. Он ответил, что операцию не отменят, но людей на улице станет больше. После этого уснуть было почти невозможно: любая ошибка могла свести в одной гостиной отчаявшуюся семью, официальных свидетелей и вооружённых вымогателей.
В воскресенье я поднялся до рассвета. К девяти часам приехал к частному нотариусу и официально отозвал все доверенности, медицинские согласия и финансовые разрешения, когда-либо выданные родителям. Строгая пожилая женщина долго беседовала со мной, проверяла, понимаю ли я последствия, сверяла документы и только потом заверила отмену во всех реестрах.
Домой я вернулся около полудня. В гостиной шла лихорадочная подготовка к спектаклю: мама натирала мебель, отец надел выглаженную рубашку, Павел впервые появился в приличном костюме. Кристина стояла перед зеркалом и тёрла веки, добиваясь красноты, похожей на следы бессонных слёз.
Оставшись на минуту один, я заметил на нижней полке старый семейный альбом. На первой открытой странице мне было семь лет, передо мной стоял торт, а родители улыбались в объектив. На другой фотографии отец учил меня плавать на побережье, а маленькая Кристина со смехом засыпала песком мои ноги.
Снимки не сочетались с людьми, которые сейчас готовились получить деньги после моей смерти. Я долго вглядывался в знакомые лица, пытаясь понять, были ли прежняя близость и забота настоящими. Ответа не нашлось. Я лишь осознал, что уже оплакиваю родных, которые либо давно исчезли под грузом жадности, либо существовали только в моих детских воспоминаниях…
