Валентину Петровну нашли связанной в лесу, а спасшая её Марина столкнулась со следом давней семейной трагедии

И тут Марина остановилась. Она стояла на коленях в снегу, держа в руке развязанный конец верёвки, и не могла пошевелиться не от холода. Пальцы её помнили этот узел. Пальцы помнили его раньше, чем она успела подумать. Три витка, вывернутая петля, конец косичкой внутрь.

Она знала этот узел так, как знают молитву, повторённую тысячу раз. Она сама вязала его на кухонном столе, девочкой, ночами, тайком, пока не научилась завязывать с закрытыми глазами. Потому что именно этим узлом четырнадцать лет, почти пятнадцать, назад были связаны руки её отца, когда его нашли мёртвым на пепелище канатной артели.

Женщина качнулась вперёд, когда руки её освободились, и Марина едва успела её подхватить. Пожилая женщина была лёгкая, совсем лёгкая, как ребёнок, и холодная насквозь. Марина прижала её к себе, распахнула свой платок и укрыла её с головой вместе с собой.

— Сейчас, — повторяла она. — Сейчас поедем. Сейчас домой.

Надо было думать, думать быстро. До деревни было километра два по лесной дороге. Телефон в кармане показывал одну палочку связи, и то через раз. Ждать скорую из соседнего города здесь, у кордона, в темноте, на морозе, значило ждать час, а то и полтора. И неизвестно ещё, найдут ли они этот кордон. Пожилая женщина за этот час могла уже не дожить.

Марина скинула с волокуши обе вязанки хвороста прямо в снег. Сняла с себя куртку, оставшись в одной кофте и платке, и расстелила куртку на фанере. Потом подняла женщину на руки и уложила на волокушу, на куртку, лицом вверх.

— Ты лежи. Ты только лежи, а я повезу. Слышишь меня? Как тебя зовут?

— Валя, — сказала женщина. — Валентина Петровна.

— Валентина Петровна, хорошо. А я Марина. Ты лежи, Валентина Петровна, а я тебя повезу, тут недалеко.

Но волокуша была узкая, а дорога шла с горки и в колдобинах, и Марина понимала, что на первой же яме Валентина Петровна скатится в снег. Держать её одной рукой и тянуть другой не получится.

Марина огляделась. Верёвка лежала у столба, там, где упала, длинная, метра четыре, пеньковая. Марина подняла её. Ей было страшно брать её в руки. Ей казалось, что верёвка обожжёт ей ладони. Но другой верёвки не было.

Она обмотала Валентину Петровну поперёк груди, поверх платка, пропустила верёвку под жердями волокуши, потом ещё раз по ногам и стянула не туго, но надёжно, чтобы не скатилась. Наклонилась, завязывая узел на жерди.

И тут Валентина Петровна, увидев у себя на груди эту верёвку, вдруг заплакала беззвучно, одними глазами, и слёзы покатились по серым щекам в цветастый платок.

— Не бойся, — сказала Марина. — Не бойся, родная, это чтоб ты не упала. Я не для худого. Я тебя спасаю. Слышишь?

— Слышу, — прошептала Валентина Петровна. — Слышу, милая, ты прости меня.

— За что?

Валентина Петровна не ответила, закрыла глаза. Марина взялась за жерди и потянула.

Она не помнила потом эту дорогу целиком. Помнила только отдельные куски, как помнят сон. Помнила, как волокуша на горке поехала сама и чуть не сбила её с ног, и она упиралась пятками в снег и держала. Помнила, как сосны стояли чёрные над головой, а над ними одна за другой загорались звёзды.

Помнила, как она разговаривала с Валентиной Петровной всю дорогу, не останавливаясь ни на минуту. Про Лизу, про мамин суп, про курицу, про занавески, про что угодно, лишь бы та не засыпала, и через каждую сотню шагов окликала её.

— Валентина Петровна, ты тут?

— Тут, — отвечала та всё тише.

На последнем повороте, там, где лесная дорога выходила к полю и деревне, на пригорке стоял человек. Марина увидела его не сразу. Он был тёмный на фоне тёмного неба, с ружьём за плечом и с собакой у ног. Собака залаяла.

Человек постоял, посмотрел вниз, на неё, на волокушу, на связанную пожилую женщину на волокуше и пошёл прочь к деревне, другой дорогой, широким быстрым шагом. Марина не окликнула его. У неё не было сил окликать. Она тянула.