В больнице сторонились бывшего хирурга с судимостью, но однажды туда привезли богача при смерти

— Доктор…

После дыхательной трубки голос оставался слабым, чуть хриплым, но интонация была уверенной. Дмитрий остановился в дверях.

— Артем, тебе больно? Позвать сестру, чтобы добавила обезболивающее?

— Нет. Я спросить хотел. — Мальчик сглотнул, собираясь с силами. — Про ту медсестру, которая хромает. Почему отец ночью на неё кричал? Сквозь сон слышал голоса, он говорил про тюремный барак, чем-то бросался.

Дмитрий замер. Роман Федорович запретил персоналу обсуждать с пациентом случившееся, пригрозив немедленным увольнением. Особенно если пациент — сын такого человека.

— Отец за тебя сильно испугался, Артем. Стресс бывает тяжёлым, люди срываются на тех, кто оказался рядом, — ответил Бондарь, избегая его взгляда.

— Но она ведь не обычная медсестра? — Артем смотрел пристально, словно сканируя врача. — После операции в коридоре шептались: она командовала, а вы слушались. Медсёстры хирургами так не руководят.

Дмитрий долго смотрел на худого мальчика под белой простынёй. В свои двадцать девять лет он ещё не умел лгать пациенту в глаза с гладкой, беззастенчивой лёгкостью старших коллег. Подойдя к кровати, он тяжело опёрся ладонью о спинку.

— Её девичья фамилия Соколова, Артем, — сказал он почти одними губами, чтобы его не услышали за дверью. — Если устанешь лежать и захочешь читать старые медицинские сборники и статьи по кардиохирургии, ищи фамилию Соколова. Восемь лет назад она была гением в этой области. На этом всё, больше я ничего не скажу. Сейчас тебе надо спать и набираться сил.

Сдав вечернюю смену, Марина шла по длинному надземному переходу между лечебным и административным корпусами. За высокими окнами тянулась глухая кирпичная стена прачечной, заросшая мхом; половина люминесцентных ламп давно не работала, и в переходе, как всегда, было холодно и сумрачно. Позади послышались неторопливые шаги. Дорогие кожаные туфли не шаркали по старому линолеуму. Прежде чем Марина успела оглянуться, рядом оказался Мельник — с кожаным портфелем в руке, в безупречно сшитом тёмно-синем кашемировом пальто.

— Марина Петровна.

Поставленный голос, знакомый по телевизионным выступлениям, отозвался от кафельных стен. Марина остановилась, продолжая смотреть на обшарпанные двери в конце перехода. Голову к профессору она не повернула. Тогда он шагнул вперёд и загородил дорогу. На лице было мягкое, почти отеческое участие — то самое снисхождение, которого она боялась больше открытой злости. Восемь лет назад он смотрел на неё так же.

— До меня дошло, что утром вы подали рапорт главному врачу, — сказал Мельник так буднично, словно обсуждая погоду. — Изложили подробности вчерашней операции. Решили добиться исторической справедливости? Благородный поступок.

— Вы отступили, Леонид Олегович. Поняли, что не справляетесь, и оставили ребёнка умирать от кровотечения. Мне пришлось сделать то, что должны были сделать вы. Я выполнила вашу работу.

Профессор усмехнулся одними губами. Холодный, оценивающий взгляд не изменился.

— Марина, вы всегда слишком драматизировали происходящее. Всё стремитесь кого-нибудь спасать. Именно эта слабость вас и погубила: собственным переживаниям вы верите, а фактов замечать не желаете. Между тем в официальных документах всё ясно. Сына влиятельного бизнесмена Степана Коваленко оперировал я. Он жив, вмешательство прошло успешно, показатели стабильны. А вы — медицинская сестра с уголовным прошлым, которую допустили в чистую операционную на птичьих правах. Только вы почему-то решили, что снова стали хирургом.

Марина резко повернулась к нему. Теперь она смотрела прямо в лицо, без страха перед его именем и положением.

— Вы присвоили мою разработку, Леонид. После моего отстранения издали её под своей фамилией, получили награды, открыли клинику. А вчера не сумели воспользоваться тем, что украли. Вы не понимаете, как ведёт себя истончённая ткань под такой нагрузкой. Зато знаете, как держаться перед камерой и красиво говорить о высоком.

Благообразное лицо осталось прежним, будто маска профессора была намертво закреплена. Но голос, став тише, утратил мягкость. Мельник наклонился к Марине; терпкий запах дорогого парфюма смешался с больничной хлоркой и сыростью.