В больнице сторонились бывшего хирурга с судимостью, но однажды туда привезли богача при смерти

От предложенного кресла Марина отказалась и стояла возле закрытой двери, перенёсши вес на здоровую левую ногу. После вчерашней операции правое бедро непрерывно ныло. Лицо оставалось бесстрастным.

— Нет, не понимаете, — главврач снял очки и резко растёр переносицу до красных пятен. — Это официальный рапорт. Вы сами письменно заявили, что медсестра с криминальным прошлым без разрешения провела сложнейшую операцию. Указали, что отстранили от стола столичного академика и начали руководить вмешательством. Вы отдаёте себе отчёт в том, что написали?

— Я изложила то, что произошло.

— Кому нужна такая правда? — Роман Федорович повысил голос, тут же осёкся и испуганно посмотрел на дверь, словно опасался слушателя в коридоре. Дальше он говорил быстро, сдавленным полушёпотом: — Стоит мне зарегистрировать рапорт, поставить штамп — приедут областная комиссия по здравоохранению и следователи. Их не заинтересует, что ребёнка удалось спасти. Они спросят, почему руководство допустило к столу человека с непогашенной судимостью, без действующего врачебного допуска. — Он подался вперёд, опираясь обеими руками о стол. — Вы подводите под тюрьму себя и меня. Дмитрия, который ассистировал. Старшую сестру, подававшую вам инструменты. Анестезиолога, который не поднял тревогу. Всю бригаду отдадут под суд!

Пять лет колонии и три года самой грязной больничной работы приучили Марину не отвечать на чужую истерику. Она спокойно смотрела на начальника. Его страх перед системой был понятен, но рядом со вчерашними событиями значения не имел.

— Леонид Олегович не смог остановить кровотечение, Роман Федорович. Рыхлая ткань не выдерживала зажима, мальчик умирал на глазах у всех. Не вмешайся я, сейчас вам пришлось бы объяснять Степану Григорьевичу в его кабинете, почему знаменитый профессор не спас единственного сына. Рапорт будет зарегистрирован. Я его подписала и за свои действия отвечу сама.

Она повернулась к двери, вышла и аккуратно закрыла её. Сегодня хромота усилилась. Словно откликаясь на сырость снаружи, титановые пластины отдавали холодом при каждом шаге.

Между вторым и первым этажами, на лестничной площадке, её остановил Дмитрий. Сквозь туман за окном едва проникал свет. Халата на хирурге не было, лёгкая куртка прикрывала помятый хирургический костюм; выглядел он так, будто двое суток не спал. Нервно оглянувшись, Дмитрий достал телефон, разблокировал его и протянул Марине. Руки, обычно уверенные у стола, слегка дрожали.

— Утром я начал оформлять протокол операции, — быстро заговорил он вполголоса. — Нужны были данные мониторов, поэтому открыл архив телемедицины. Вы помните, вчера шла трансляция?

Марина взглянула на светящийся экран.

— Мельник велел включить камеру над столом ещё до начала. Собирался показать своему кардиоцентру в столице образцовое спасение. Триумф в прямом эфире.

— Да, Марина Петровна. Только смотрите: запрос пришёл извне, наши его не подавали, оборудование лишь ответило. — Дмитрий забрал телефон и открыл подробный журнал системы. — Кардиоцентр запросил трансляцию в 19:12, когда профессор ещё не приземлился у нас. Видео со звуком камера начала записывать за две минуты до первого разреза.

Марина медленно подняла на него усталые серые глаза. Воздух на лестнице вдруг показался тяжёлым, спёртым.

— Файл хранится на их сервере, — продолжил Дмитрий тихо и отчётливо. — Сорок одна минута двенадцать секунд, непрерывная запись. На ней всё: зажим на рыхлой ткани, разрыв, профессор кладёт инструмент и уходит к стене. Потом вы занимаете его место, отдаёте команды и накладываете встречные дуги. Запись существует, и сейчас она целиком в его распоряжении.

— Он её никому не покажет, — ответила Марина, стараясь говорить твёрдо, хотя внутри уже возникала холодная тревога. — Его карьера, имя, положение рухнут от этого видео раньше, чем я лишусь свободы.

— У него звание академика и огромные связи. У вас — прошлое заключённой и полставки медсестры. — Дмитрий произнёс это без желания обидеть, как сухой, жестокий факт. — Если ради спасения себя понадобится выбрать, кого скормить прессе и следствию, он сумеет повернуть запись в свою пользу. Мы сидим на пороховой бочке.

Тяжело вздохнув, он убрал телефон и спустился по лестнице. Марина осталась одна в полумраке пролёта.