В больнице сторонились бывшего хирурга с судимостью, но однажды туда привезли богача при смерти

Она шагнула вперёд. Правая нога тяжело ударила по кафелю, но боли Марина не почувствовала. Подойдя вплотную, она оттеснила растерянного Дмитрия и заняла место, с которого ушёл Мельник.

— Расширитель держите ровно. Не тяните к себе, отпустите на палец. Угол сохраняйте! — приказала она Дмитрию.

Это уже не был тихий голос медсестры, привыкшей извиняться за своё существование. Глубокий и жёсткий, он звучал, как прежде звучал среди воя сирен и сигналов мониторов, когда она отдавала команды. Он заполнил операционную, подавляя страх и суету. Дмитрий инстинктивно выровнял руки.

— Иглу 3:0 и плоскогубцы со стойки. Быстро! — Марина резко обернулась к Ирине Николаевне, застывшей возле шкафов.

— Плоскогубцы? — Та широко раскрыла глаза. — Хирургических у нас нет.

— Строительные. В углу ящик для ремонта аппаратуры, возьмите оттуда. Живо! Иглу согните в полукруг, круче заводского изгиба.

Ирина Николаевна метнулась к техническому ящику, ещё не понимая собственных действий. У стены вдруг ожил профессор. Лицо его исказилось; он шагнул обратно к столу.

— Вы лишились рассудка? — рявкнул Мельник. — Медсестра, вы понимаете, что творите? Вам запрещено прикасаться к ране. Немедленно отойдите! Вы убьёте пациента!

Марина не повернула головы. Внимание её было приковано к кровотечению, уносившему жизнь Артема. Навстречу подоспевшей старшей сестре она раскрыла ладонь.

— Да. Я понимаю свои действия. Дайте иглу.

В ответе было столько твёрдости, что Мельник остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Ирина Николаевна неуверенно приблизилась. В вытянутой руке она держала иглодержатель с обычной хирургической иглой, которую строительными плоскогубцами согнули в непривычно крутую дугу. Пальцы её мелко дрожали. Передать инструмент человеку, отстранённому от практики, — для неё это означало совершить должностное преступление.

Марина Гончар взяла иглодержатель твёрдо. В её движениях не осталось ничего от медсестры, которая прихрамывала вдоль стен и опускала глаза перед врачами. Она знала, что делать, и оправдываться не собиралась. Ни испуганный взгляд анестезиолога, ни профессор, застывший в двух шагах, словно мраморное изваяние, больше её не занимали. Она следила только за повреждённым сосудом.

— Дмитрий Андреевич, расширитель по-прежнему держите ровно, к себе не тяните, — повторила она низким спокойным голосом. — Здесь ткань как мокрая бумага. Поддадитесь рефлексу, потянете — разорвёте до корня, и спасти его будет невозможно. Зафиксируйте руки, сохраняйте угол. И не дышите в поле.

Дмитрий замер, удерживая металлический расширитель обеими руками. Ему было всего двадцать девять лет; сейчас он полностью подчинился Марине и следил за её пальцами, не отводя взгляда. На лбу выступили крупные капли пота. Чтобы вытереть их, пришлось бы убрать хотя бы одну руку, но он не смел этого сделать. В операционной стоял тяжёлый запах железа и йода.

Она приступила к шву. Соединять повреждённые края, как при обычной травме, было нельзя — такая попытка стала бы роковой ошибкой. Стежки Марина накладывала в стороне от дефекта, по широкому, точно рассчитанному полукругу. На здоровой ткани появлялась опорная линия.

— Давление сорок на двадцать, — сдавленно сообщил анестезиолог из-за мониторов. — Резервы почти исчерпаны.

Марина не ответила. Первая дуга продолжалась: чёрная синтетическая нить ложилась ровными стежками, образуя надёжный каркас вокруг разрыва. Работала она быстро и ритмично, без суеты перехватывая инструмент.

При следующем движении иглы Марина ощутила под пальцами лёгкое упругое сопротивление. Эта плотность ткани была знакома до боли, до тошноты: так же приходилось шить почти вслепую, не имея хорошего обзора. Именно ощущение под пальцами пробило её броню. Запахи стерильных хирургических простыней, крови и спирта вдруг исчезли, словно она больше не стояла у нынешнего операционного стола. Марина моргнула. Яркого бестеневого света перед глазами уже не было; вместо него тускло, болезненно мерцали старые люминесцентные трубки. Они висели под влажным бетонным потолком.

В лицо ударил густой пар, мешавший дышать. Остальные запахи вытеснили хозяйственное мыло, едкая хлорка и застоявшаяся грязная вода.

Тюремная прачечная.

Зима, четыре года назад.

Она стояла у громадного чана с кипящим бельём, по стенкам которого тянулись ржавые потёки. Грубая серая роба промокла от пара и пота, прилипла к спине. Правую руку от локтя до запястья жгло пульсирующим огнём. Пять минут назад с трубы горячей воды сорвался изношенный вентиль, и кипяток ударил прямо по руке, оставив тяжёлый ожог.