В больнице сторонились бывшего хирурга с судимостью, но однажды туда привезли богача при смерти

Снаружи нарастал гул вертолётных винтов; от вибрации задрожали стёкла операционной. Через десять минут открылись двери.

Мельник вошёл с таким видом, будто прибыл на пресс-конференцию, а не в провинциальную операционную с её запахом крови и йода. Профессору было пятьдесят восемь лет. Над воротом медицинского халата виднелась дорогая рубашка, густые седые волосы были уложены безупречно. На лице — уверенность человека, не привыкшего проигрывать. Приветствовать местных врачей он не стал.

— Включите камеру над столом, — велел он с порога и направился к раковине, подворачивая рукава.

— Камеру? — Ирина Николаевна вздрогнула и отступила на шаг. — У нас оборудование только для телемедицины. Дважды в год включаем, когда приезжают проверять из управления здравоохранения.

— Оно и нужно. Мой центр в столице должен видеть операцию в прямом эфире. Запускайте трансляцию, — приказал Мельник, тщательно намыливая ухоженные руки.

Для Мельника это должно было стать показательным спасением сына влиятельного человека. Его центр увидит операцию в прямом эфире, а работа перед камерой даст материал для следующей монографии или телевизионного интервью. Дмитрий открыл рот, собираясь предупредить профессора. Следовало сказать, насколько критично состояние мальчика, объяснить, что гематома рыхлая, а ткани не выдержат стандартного подхода. Он видел всё это ещё до приезда Мельника и хотел сообщить об опасности сейчас, перед вмешательством. Но так и не заговорил. Перед ним был столичный академик, и молодой хирург не решился учить его.

В стерильном халате и перчатках профессор подошёл к столу. Быстро оценил показания мониторов, кивнул с удовлетворением, словно расчёты подтверждались, и вытянул правую руку.

— Скальпель.

Марина молча положила прохладный металлический инструмент ему в ладонь. Стояла рядом, но в лицо профессору не смотрела. Всё её внимание оставалось на операционном поле.

Мельник уверенно сделал разрез и расширителем открыл доступ к грудной полости. Там оказалась огромная пульсирующая гематома. Повреждённые ткани потеряли плотность, стали похожи на мокрую рвущуюся салфетку. Это была механическая катастрофа, а не ровный разрез скальпеля, который можно соединить нитью.

В двух шагах от стола Марина держала наготове лоток и наблюдала за руками профессора. От прежней твёрдости движений мало что осталось: появилась неуверенность. Он задержался, оценивая повреждение, потом взял сосудистый зажим.

— Профессор, ткань слишком рыхлая, — тихо предупредил ассистировавший Дмитрий. — Сжатия она не выдержит.

— Я это вижу, коллега, — сухо ответил Мельник, продолжая смотреть на операционное поле.

Зажим он наложил на край надрыва, рассчитывая остановить кровотечение и получить обзор. Но едва инструмент сомкнулся, повреждение увеличилось: ткань порвалась под давлением металла. Началось сильное кровотечение, анатомические ориентиры стало невозможно различить. За спиной анестезиолога монитор подал прерывистый сигнал тревоги.

— Пятьдесят на двадцать! — крикнул анестезиолог сорвавшимся голосом. — Теряю пациента. Быстрее!

Профессор застыл: руки в хирургических перчатках оставались поднятыми над столом. Он видел сильное кровотечение, но ничего не предпринимал. Марина сразу подала ему трубку хирургического отсоса — инструмент был рядом, можно было взять его и продолжить работу. Мельник не взял. Затем он медленно опустил зажим на стерильную салфетку. Положил его осторожно, без поспешности, и сделал шаг назад, освобождая место у стола. Потом отступил ещё на шаг.

— Здесь ничего не сделать. Ткань не держит, она полностью несостоятельна.

Он говорил ровно и отстранённо — так диктор объявляет, что рейс задержан по техническим причинам. Дмитрий поднял на него ошеломлённый взгляд.

— Профессор, он погибает от кровотечения. Надо наложить шов. Сделайте хоть что-нибудь!

— Накладывать его не на что, доктор, — отрезал Мельник и отступил к кафельной стене.

Так он выходил из зоны ответственности. Камера передавала изображение в его центр; для записи складывалась версия о неоперабельном пациенте, несовместимой с жизнью травме и профессоре, сделавшем всё, что предусматривали клинические протоколы.

— Вмешательство лишь увеличит дефект, — продолжил он, не меняя спокойного тона. — Пациент некурабелен. Констатируйте время смерти.

Монитор теперь тревожно звучал без перерыва. Пульс редел, давление почти перестало определяться. Подросток умирал, а знаменитый хирург стоял у стены, оберегая репутацию и статистику выживаемости.