В больнице сторонились бывшего хирурга с судимостью, но однажды туда привезли богача при смерти

— Гематома у корня сердца, — жёстко сказал врач. — Кровь в большом количестве скапливается в средостении, лёгкое сдавлено. Крупный сосуд надорван, но разрыв неполный. При полном его не довезли бы даже до больничного крыльца.

— Готовьте первую операционную. Срочно кровь, плазму, растворы, — распорядился Дмитрий, резко повернувшись к медсёстрам. Теперь он говорил собранно, как у операционного стола. — Гончар, возьмите кровь на совместимость. Быстро.

Марина без промедления занялась мальчиком. Требовалось поставить толстый венозный катетер, хотя вена уже спалась. Она попала в неё безошибочно и сразу перешла к следующему поручению: набрала кровь в пробирки для лаборатории, затем закрепила систему с физраствором. Движения оставались чёткими и быстрыми. Так она выполняла работу медсестры, не показывая того, что умела прежде. За три года в этой больнице Марина ни разу не дала сотрудникам увидеть, насколько хорошо её руки помнили скальпель. Они помнили его лучше, чем руки любого из здешних врачей, но сейчас от неё требовались катетер, пробирки и система.

Каталку провезли в лифт, затем подростка быстро переложили на жёсткий операционный стол. Белый свет мощных бестеневых ламп сделал его лицо почти прозрачным. Оно казалось совсем детским, словно вылепленным из воска.

В предоперационной Дмитрий уже мыл руки, резко стряхивая пену в металлическую раковину. Со стены требовательно зазвонил старый пластиковый телефон внутренней связи. Трубку сняла Ирина Николаевна, старшая медсестра лет пятидесяти. У неё было строгое лицо; руки она привычно скрещивала на груди, будто постоянно зябла.

— Да, Роман Федорович, — ответила она. Лицо вытянулось, и Ирина Николаевна посмотрела на хирурга. — Но пациента уже положили на стол. Дмитрий Андреевич готовится, моет руки. Давление критическое.

Она протянула трубку Дмитрию. Раздражённо вытерев руки стерильным полотенцем, он подошёл к телефону.

— Роман Федорович, сосуд повреждён у самого сердца, — начал он, стараясь не повышать голос. — Гематома держится на честном слове, ткани уже натянуты до предела. Если она прорвётся, внутреннее кровотечение убьёт его за две минуты. Я готов вскрывать грудную клетку. Дайте разрешение начать.

— Бондарь, к столу не подходи, — ответил главный врач. Глухие слова ложились тяжело, как падающие камни. — Ты в сопроводительном листе фамилию прочёл? Открой карту. Это Артем Коваленко. Сын Степана Коваленко.

— Мне сейчас безразлично, кто его отец. Роман Федорович, мальчик умирает. У нас остаются минуты.

— А мне не безразлично, Бондарь! — рявкнул главврач так, что услышала и Ирина Николаевна. — Коваленко сам только что позвонил. Он запретил нашим врачам оперировать сына и оплатил санитарную авиацию. Из столицы вылетел вертолёт, везёт профессора Мельника. Через полтора часа будет здесь. До этого ты обязан сохранить мальчику жизнь. Начнёшь операцию, он умрёт у тебя на столе — Коваленко уничтожит и больницу, и меня, и тебя. Все сядем. Ждать. Это приказ.

Дмитрий ещё смотрел на стену, когда медленно опустил трубку на рычаг. Потом ударил кулаком по холодному кафелю. Ссадину на пальцах он даже не заметил.

— Полтора часа, — выговорил он сквозь зубы, возвращаясь в операционную. От бессильной ярости голос дрожал. — Приказали ждать. Профессор из столицы летит спасать олигарха.

После этих слов слышен был только мерный писк аппаратуры, отмечавший ослабевающий пульс. Ирина Николаевна отвернулась к металлическим шкафам и нервно стала перебирать стерильные пакеты с шовным материалом. Дмитрий встал у изголовья, скрестил руки на груди. Он смотрел на мониторы, не отрываясь, и кусал губы.

Марина осталась возле инструментального столика, в тени. Обслуживающий персонал, незаметная медсестра — эту роль она давно привыкла выполнять. Полтора часа, которые предстояло ждать профессора, для неё были заняты работой: подогреть пластиковый пакет с раствором, сменить капельницу, затем заняться следующим пакетом. Она действовала методично, без лишних движений. Мальчик не должен был остыть; нужно было удержать хотя бы то давление, которое ещё оставалось. Приказ не позволял начать операцию, но растворы требовались всё время, пока ждали вертолёт. Так прошли все полтора часа ожидания.

Каждые десять минут показатели опускались ещё на несколько единиц: семьдесят на сорок, затем шестьдесят пять на тридцать пять. Анестезиолог хмурился и вводил препараты для поддержки сердца. Ожидание становилось мучительным. Внутреннее кровотечение усиливалось, ткань у надрыва растягивалась, ещё удерживая кровь.