В начале тёплого сезона я впервые попросила попробовать сама.
Назар поднял голову от наковальни. Он делал петлю для двери амбара: железо светилось оранжевым, жар плыл над ним прозрачной дрожью.
— Что попробовать?
— Ударить молотом. Сделать хоть что-нибудь.
Он нахмурился.
— Здесь жарко. Искры. Металл может отскочить. Тебе будет неудобно.
— Мне всю жизнь говорят, что мне будет неудобно. Именно поэтому за меня всё делают другие.
Назар не ответил сразу. Он посмотрел на мои руки, на кресло, на наковальню, словно примерял не только расстояние, но и страх, который другие люди давно поселили во мне.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Но мы сделаем это безопасно.
Он поставил кресло под нужным углом, отодвинул лишнее, выбрал маленький кусок металла, нагрел его до мягкого свечения и положил на край наковальни. Потом принёс молот полегче. Для него он, должно быть, был игрушкой. Для меня — серьёзной тяжестью.
— Не бей изо всей силы, — объяснил Назар. — Сначала почувствуй движение. Плечом, не только кистью. Вот сюда.
Я замахнулась. Молоток ударил жалко, звонко, почти смешно. На металле едва остался след.
— Ещё, — сказал он.
— Это бесполезно.
— Нет. Это первый удар. Они редко бывают хорошими.
Я ударила снова. Потом ещё. Плечи быстро заболели, ладони начали скользить от пота, волосы липли к вискам, лицо горело от жара. Металл сгибался ничтожно мало, но всё же сгибался. Я видела это. Видела, как под моим ударом меняется форма вещи. Не под чужой рукой, не по приказу, не благодаря отцовским деньгам, а из-за усилия, которое исходило от меня.
Когда кусок остыл, Назар поднял его клещами и показал мне неровную, кривоватую полоску.
— Вот.
— Ужасно.
— Твоё, — возразил он. — Ты это сделала.
Я рассмеялась, и смех вдруг сорвался в слёзы. Мне стало стыдно, но остановиться я не могла. Назар молча положил металл, подошёл ближе, но не коснулся меня без разрешения.
— Олеся?
— Я думала, — сказала я сквозь слёзы, — что у меня больше нет силы. Что вся сила осталась там, в детстве, до падения.
— Она никуда не ушла. Просто тебе редко давали дело, где она могла бы проявиться.
С того дня кузница стала для меня не местом, куда меня привозили смотреть, а пространством, где я могла делать. Назар учил терпеливо: как понять цвет металла, как держать инструмент, где остановиться, чтобы не испортить заготовку. Я не могла выполнять тяжёлую работу, но могла делать малое: крючки, простые скобы, неровные декоративные завитки. Иногда изделия выходили грубыми, иногда смешными, но они существовали. Я создавала их своими руками.
Мои ноги по-прежнему молчали. Но руки, плечи, спина, дыхание — всё остальное тело внезапно напомнило о себе. Не как источник боли, а как возможность…
