Через несколько недель отец позвал меня в кабинет. Утро было сырое, тяжёлое; за окнами висел туман, и даже красное дерево книжных шкафов казалось потемневшим. Отец стоял за письменным столом, не садясь. Когда он нервничал, он всегда становился слишком прямым, словно держал оборону перед невидимым противником.
— Я принял решение, — сказал он.
Я не ответила. За последние годы эти слова почти никогда не приносили ничего доброго.
— Я передам тебя под защиту Назара.
Мне показалось, что я ослышалась.
— Назара? Кузнеца?
— Да.
— Отец, он порабощённый человек.
— Я знаю.
— И ты говоришь о нём как о моём будущем муже?
Отец сжал губы. Видно было, что он заранее готовил доводы и всё равно боялся произнести их при мне.
— В привычном смысле это не будет браком. Но он станет тем, кто отвечает за твою безопасность. Он силён, здоров, разумен. Он сможет носить тебя, когда кресло окажется бесполезным. Он выполнит то, чего не сделали двенадцать свободных мужчин: останется рядом.
— Потому что не сможет уйти?
Мой голос прозвучал резче, чем я ожидала. Отец вздрогнул, но не отступил.
— Потому что будет связан с твоей судьбой.
— Ты отдаёшь меня человеку, которым сам владеешь, и называешь это защитой?
— Я пытаюсь сохранить тебе жизнь после моей смерти.
— Нет, ты распоряжаешься мной так же, как распоряжаешься землёй, мебелью, лошадьми. Ставишь меня там, где, по-твоему, мне будет безопаснее.
— Олеся, — сказал отец, и в голосе его впервые прорвалось отчаяние, — я четыре года искал тебе мужа там, где положено. Все двери закрылись. Все. Я могу ненавидеть этот порядок, могу спорить, могу платить, убеждать, унижаться — но он не меняется. Я не оставлю тебя без человека, который сможет защитить тебя телом и силой, если мир решит отнять у тебя последнее.
Я отвернулась к окну. За стеклом виднелись смутные очертания хозяйственного двора. Где-то там, за домом, стояла кузница, и в ней работал Назар — человек, с которым я до этого обменялась разве что несколькими случайными фразами.
О нём знали все. Его называли Глыбой не только из-за роста. Он был так велик, что дверные проёмы будто становились меньше, когда он приближался. Говорили, что он может гнуть железо руками, поднять на плечо груз, с которым не справятся двое, удержать испуганную лошадь, словно телёнка. Люди боялись его размеров и потому охотно верили, что внутри такого тела не может жить ничего мягкого.
— Ты хотя бы говорил с ним? — спросила я.
— Ещё нет. Сначала я должен был сказать тебе.
— А если я откажусь?
Отец сел, будто силы вышли из него разом.
— Тогда я продолжу искать. И мы оба будем понимать, чем это закончится. Когда меня не станет, ты окажешься в руках родственников, которым удобнее будет спрятать тебя подальше от дома и памяти.
Это было жестоко. Но ещё жёстче было то, что он говорил правду.
Я хотела бросить ему в лицо обвинение, потребовать другого выхода, заставить признать, что он боится не за меня, а за свою совесть. Но слова застряли. Передо мной лежали два варианта будущего: один — унизительно знакомый, с чужими отказами, жалостью и ожиданием смерти отца; другой — дикий, непостижимый, почти невозможный, с человеком, которого я не знала и которого общество не считало свободным.
— Я хочу поговорить с ним, — сказала я наконец. — Не при тебе. По-настоящему.
Отец кивнул слишком быстро, будто боялся, что я передумаю.
— Завтра утром.
Ночью я почти не спала. Лежала в темноте, слушала, как дом оседает, как потрескивает где-то дерево, как ветер трогает ставни. Я пыталась представить Назара рядом с собой не как силуэт у кузницы, не как чужое устрашающее тело, а как человека, которому отец собирался доверить мою жизнь. Представить не могла. За страхом не было видно ничего — ни будущего, ни лица, ни голоса, ни ответа.
Лишь под утро, когда за шторами начал сереть свет, во мне появилось одно ясное, усталое понимание: если все «правильные» пути ведут к одиночеству и зависимости, может быть, неправильный путь — единственный, где ещё остаётся шанс…
