Первым был Тарас Олешко, землевладелец средних лет, аккуратный, сухой, с тщательно подстриженными бакенбардами. Отец пригласил его на ужин и представил меня в гостиной так, будто показывал редкую книгу: образованна, знает языки, ведёт счета, читает древних авторов, умеет рассуждать. Тарас слушал, улыбался сдержанно, но его взгляд всё время сползал к моему креслу. Он старался не смотреть — и потому смотрел ещё заметнее.
— Господин Левицкий, — наконец сказал он, — могу ли я переговорить с вами без свидетелей?
Меня оставили у камина. Дверь кабинета закрылась не до конца, и до меня долетали обрывки фраз: «достойная», «не сомневаюсь в её уме», «однако положение», «семейные обязанности». Отец вернулся один. Он поправил занавеску, хотя она висела ровно, и только потом повернулся ко мне.
— Господин Олешко считает, что союз будет затруднительным.
— Скажи проще, отец. Он отказался потому, что я не хожу.
Лицо отца стало каменным.
— Не говори о себе так.
— А как говорить? Что я неудобна? Что меня надо катить, переносить, усаживать? Что я красива только до той минуты, пока кто-нибудь не заметит колёса?
— Ты не сводишься к этому.
— Но они сводят.
Он ничего не ответил. И это молчание было честнее всяких утешений.
Через три месяца появился Яков Морозенко, вдовец с тремя детьми. Отец рассчитывал, что зрелый человек, уже знавший брак и потери, окажется менее привязанным к внешним условностям. Разговор в кабинете длился дольше прежнего. Я слышала, как отец повышает голос, потом резко понижает, как стучит по столу ладонью. Когда Яков вышел, на лице его была жалость, от которой мне захотелось отвернуться.
— Вы кажетесь доброй молодой женщиной, — сказал он, останавливаясь передо мной, будто обязан был оставить вежливое объяснение. — Но моим детям нужна мать, которая сможет бегать за ними, поднимать их, удерживать, когда они шалят. Простите.
Я кивнула, потому что гордость иногда держится на одном только движении подбородка.
Потом были третий, четвёртый, пятый. Каждый уходил со своей формой жестокости. Один сказал, что жена должна стоять рядом с мужем на приёмах, а не сидеть, вызывая неловкость. Другой рассуждал, как странно будет выглядеть венчание: кто поведёт невесту по проходу, если она не может идти? Третий, даже не смягчив голос, спросил, правда ли, что женщины с такими травмами не способны рожать.
Этот слух оказался самым живучим. Какой-то врач, не осматривая меня, однажды предположил, что повреждение позвоночника может сказаться на будущих родах. Слова, сказанные небрежно, стали приговором. Отец добился мнения других врачей, которые уверяли, что моя способность иметь детей не нарушена. Но слухам не нужны доказательства. Им хватает пустоты, в которую они падают.
К следующему году попытки отца начали пахнуть отчаянием. Он перестал искать только среди равных. Писал людям из дальних округов, соглашался на мужчин старше, беднее, грубее, чем хотел бы раньше. Он увеличивал приданое, предлагал деньги, обещал долю доходов, уступки по хозяйству. Ответ оставался тем же. Нет.
Девятым был Василь Федоренко. Полноватый, уже немолодой, с красноватым лицом и запахом крепкого напитка, который не исчезал даже утром. Отец привёл его в дом с таким видом, будто сам стыдился собственного выбора, но больше не видел другого пути. Федоренко осмотрел поля, поговорил с управляющим, долго изучал бумаги, а затем пожелал увидеть меня.
— Шить умеете? — спросил он почти сразу.
— Нет, — ответила я ровно. — Пальцы не всегда слушаются достаточно хорошо.
— Готовить?
— Нет. Этим занимаются на кухне.
— Слугам приказывать можете?
— Могу руководить домом, не вставая с места.
Он усмехнулся так, будто я сказала глупость.
— Господин Левицкий, ваша дочь, бесспорно, воспитанна. Но мне нужна жена, а не обязанность. Супружеская жизнь требует большего, чем книги и вежливость.
Когда он уехал, я нашла отца в кабинете. Он стоял лицом к стене, держа стакан так крепко, что костяшки пальцев побелели.
— Остановись, — сказала я. — Не надо больше.
— За четыре года, — произнёс он глухо, не оборачиваясь, — я устроил двенадцать возможностей. Двенадцать мужчин посмотрели на мою дочь и решили, что брак с ней требует слишком большой смелости.
Эти слова ударили сильнее, чем оскорбления чужих людей.
— Тогда я не выйду замуж. Останусь здесь. Буду помогать тебе.
— А когда меня не станет?
— Ты ещё не старик.
— Я достаточно стар, чтобы понимать: смерть не спрашивает разрешения. Имение перейдёт к мужским родственникам. Ты думаешь, Григор позволит тебе жить здесь так, как ты живёшь при мне? Он продаст всё, что сможет, а тебя отправит туда, где о тебе будут вспоминать только из чувства долга.
— Тогда оставь дом мне.
Отец закрыл глаза.
— Я не могу сделать это так, чтобы тебя не разорвали бумагами и судами. Одинокой женщине, тем более тебе, не позволят удержать такую власть.
Опять это «тебе», за которым пряталось моё кресло.
— И что ты собираешься делать?
Он наконец повернулся. Впервые за долгое время я увидела в его лице не волю, а растерянность.
— Найти выход, каким бы странным он ни оказался…
