Назара привели в дом после завтрака. Я сидела в гостиной у окна, положив руки на колени, и заранее ненавидела их дрожь. Сначала в коридоре послышались шаги отца, потом другие — тяжёлые, медленные, с той осторожностью, с какой большой человек входит в пространство, рассчитанное не на него.
Отец появился первым. За ним вошла фигура, которой пришлось пригнуться, чтобы пройти через дверной проём. Назар был выше любого мужчины, которого я видела, шире плечами, чем казалось возможным. Грубая рубаха натягивалась на груди и руках, как парус на ветру. Ладони, сцепленные перед собой, были покрыты ожогами, старыми порезами, мозолями. Казалось, такие руки могут разломить подкову, а могут случайно раздавить тонкую чашку просто потому, что не знают собственной силы.
Лицо у него было тёмное от солнца и жара кузницы, с густой бородой и глазами, которые упорно смотрели в пол. Он стоял в позе человека, давно научившегося делать себя меньше, хотя тело не позволяло ему исчезнуть.
— Назар, — сказал отец, прочищая горло, — это моя дочь, Олеся.
Глаза Назара поднялись на мгновение и тут же опустились.
— Да, господин.
Голос его оказался неожиданным. Не грубым, не рычащим, как я невольно ожидала, а глубоким и тихим, почти бережным. В нём было столько сдержанности, что она звучала сильнее любого крика.
— Я объяснил ему суть дела, — продолжил отец. — Он понимает, что отныне может отвечать за твою заботу и безопасность, если ты согласишься.
Я заставила себя смотреть не на руки Назара, а на его лицо.
— Ты понял, чего от тебя хотят?
Он слегка кивнул.
— Мне велено быть рядом с вами, барышня. Помогать. Защищать.
— А ты согласен?
Вопрос будто ударил его. Он поднял глаза. В них было не возмущение, а растерянность, почти испуг.
— Господин сказал.
— Я спрашиваю не о том, что сказал мой отец. Я спрашиваю, чего хочешь ты.
Он молчал так долго, что я услышала, как в камине осыпается зола.
— Я не привык думать, что моё желание что-то меняет, — произнёс он наконец. — Я не свободен.
Эта простая фраза сделала комнату тесной. Отец отвёл взгляд. Потом сказал:
— Полагаю, вам нужно поговорить без меня. Я буду в кабинете. Позови, если понадобится.
Дверь закрылась. Мы остались вдвоём: я в кресле, которое сделало меня непригодной для брака, и он — человек, которому не позволяли принадлежать самому себе…
