— Сядь, пожалуйста, — сказала я, потому что молчание становилось невыносимым.
Назар посмотрел на тонкий резной стул напротив, потом на свои плечи.
— Он не выдержит.
Мне почти стало смешно — впервые за сутки.
— Тогда диван.
Он сел на самый край. Дерево тихо скрипнуло, но удержало его. Даже сидя, Назар казался выше большинства мужчин. Он положил руки на колени и снова опустил глаза.
— Вы боитесь меня? — спросил он вдруг.
Я не стала отвечать сразу.
— А должна?
Он резко покачал головой.
— Нет. Я никогда не причиню вам вреда. Клянусь.
— Тебя зовут Глыбой.
На лице его мелькнула боль, к которой он, вероятно, давно привык, но от этого она не стала меньше.
— Из-за роста. Из-за рук. Людям легче назвать меня так, чем Назаром.
— И всё же ты мог бы обидеть человека, если бы захотел.
— Мог бы, — сказал он честно. — Но не хочу. И не стану. Не вас. Не того, кто не заслужил боли.
В его ответе не было ни бахвальства, ни угодливости. Только усталая правда. Я поймала себя на том, что страх, с которым я ждала этой встречи, начал отступать, оставляя место вниманию.
— Тогда я тоже буду честна, — сказала я. — Я не просила об этом. Я не знаю тебя. Ты не знаешь меня. Мой отец решил, что ты можешь быть выходом, потому что все остальные пути закрылись. Если нам придётся жить рядом, я должна понимать, кто ты. Ты жесток?
— Нет.
— Ты вспыльчив?
— Я стараюсь не быть.
— Ты станешь пользоваться моей беспомощностью?
Он поднял глаза так быстро, будто я ударила его.
— Никогда. Пока я жив, никто не должен заставлять вас чувствовать себя слабой рядом со мной.
Я сглотнула. Он сказал это так, словно речь шла не об обязанности, а о внутреннем законе.
— Отец сказал ещё кое-что. Что ты умеешь читать.
Теперь испуг стал явным. Назар выпрямился, оглянулся на дверь, потом снова посмотрел на меня.
— Он сказал?
— Да. Это правда?
Он долго молчал. Для таких, как он, грамота была не просто тайной, а опасностью. Я видела, как он решает, можно ли доверять мне хоть крупицу собственной свободы.
— Правда, — ответил он наконец почти шёпотом. — Я научился сам. По обрывкам газет, по старым страницам, по книгам, которые никто не считал нужным запирать. Плохо, медленно, но читаю.
— Зачем?
Назар посмотрел на свои руки.
— Потому что книга открывает дверь туда, куда меня не пустят ногами. В чужую мысль. В место, где человек может быть больше своей работы и своего ярлыка.
Я впервые улыбнулась ему.
— Ты читал пьесы?
— Немного. В библиотеке есть старый том. Его давно никто не трогает.
— Какая тебе ближе всех?
Он осторожно произнёс одно название, потом другое, а затем, смутившись собственного оживления, заговорил о пьесе, где остров, власть, неволя и чудовища переплетались так тесно, что невозможно было понять, кто на самом деле страшнее. Он говорил о существе, которого все зовут диким, хотя у него отняли дом и право на собственный голос. Говорил сбивчиво, но с такой проницательностью, что я забыла о его росте, о страхе, о странности нашего положения.
— Ты жалеешь его? — спросила я.
— Я вижу в нём того, кого заставили быть меньше человека, — ответил Назар. — А потом наказали за то, что он не стал удобным.
Он осёкся. Но я поняла, что он хотел сказать.
Мы проговорили почти два часа. О книгах, о словах, о том, почему одни люди считают себя вправе называть других чудовищами. Назар оказался не Глыбой. Не страшной силой из хозяйственных слухов. Он был умным, внимательным, голодным до знания человеком, которому судьба дала огромное тело и почти не оставила места для собственной души.
Когда разговор иссяк, я сказала:
— Если мы согласимся на план моего отца, я хочу, чтобы ты знал: я не считаю тебя чудовищем.
Его глаза блеснули.
— Спасибо, барышня.
— Олеся, — поправила я. — Когда мы одни, называй меня Олесей.
— Мне нельзя.
— В этой истории уже так много неправильного, что одно имя её не испортит.
Он произнёс его не сразу. Сначала будто попробовал молча, потом тихо сказал:
— Олеся.
Моё имя в его голосе прозвучало иначе, чем прежде. Не как обязанность. Как осторожное прикосновение.
— Тогда и вы должны знать, — добавил он, — что мужчины, которые отказались от вас, были слепы. Кресло не закрывает человека. Оно только показывает, кто умеет смотреть.
Никто за четыре года не говорил мне ничего добрее.
Я протянула руку. Его ладонь накрыла мою целиком, горячая, шероховатая, невероятно бережная.
— Ты согласен? — спросила я.
— Да, — сказал Назар. — Я буду стараться быть достойным вашего доверия. Твоего доверия.
Так началось то, что никто из нас ещё не смел назвать будущим…
